Он сидел в своем кресле, окруженный всем, что могло ему понадобиться: клетчатыми тапочками, сложенными газетами, столиком с пепельницей, куревом и пивом, а также белоснежной ортопедической подушкой под головой.
– Эта вечно все путает, – проворчал он.
Я рассмеялась, театрально закатив глаза, пока он хлебал пиво .
– Говорит, что у нее дислексия, но, по-моему, у нее просто невозможная лень.
Он пробубнил что-то себе под нос и поковырялся в пакете с арахисом, поджаренным без масла. Я притворялась, будто что-то записываю, а сама наблюдала, как он не отрывает глаз от телепередачи про церковь. Алед Джонс брал интервью у женщины-епископа.
– Дерек, как ваше самочувствие сегодня?
– Жирная это уже спрашивала, – прорычал он. – Мне что, по второму кругу отвечать?
– Нет-нет, извините. Не сообразила, – сказала я, и сердце под лиловой формой Анни так и заколотилось.
– Почему у вас халат не зеленый, как у остальных?
– Я другая, – сказала я. – Особенная.
Он кивнул и вернулся к телевизору и пиву. Я смотрела, как его губы прижимаются к жестяной банке, как горло проталкивает пиво внутрь. Свободная рука потянулась за зажигалкой и пачкой «Силк Кат». Он вытащил сигарету и прикурил.
– Так значит, вы уже поужинали, господин Деррик, или хотите, чтобы я что-нибудь приготовила?
По телевизору солист горланил «Великую благодать» в сопровождении госпел-хора и ненормально высокого шотландского парня с волынкой.
– Заткнись, – рявкнул он. – Отличная песня.
Я встала. И подошла к его креслу.
– Можно я проверю ваш пульс?
– Нет, – проревел он. – Я смотрю телевизор!
– Дерек, вы по-прежнему занимаетесь сексом с детьми? Или все это в прошлом?
Его лицо слегка развернулось в мою сторону, без какого-либо выражения. Я схватила его запястье и сжала, крепко врезавшись ногтями в кожу.
– Просто любопытно. Такие штуки вообще можно бросить, или вы до сих пор сидите по утрам у окошка, смотрите, как они топают в школу, и у вас рука тянется под пижаму?
– Мне больно…
Я сдавила ему руку еще сильнее.
– А я знаю, почему вы предпочитаете детей. Это ведь гораздо проще, чем взрослые, правда? Не нужно тратить время, покупать вино, водить по ресторанам. Просто включаешь «Русалочку» и грозишься сделать что-нибудь плохое с их родителями.
Хор в телевизоре запел громче. Скадд положил в пепельницу недокуренную сигарету и потянулся за палкой.
– Отвали!
– Нет, ну правда, с детишками проще, да? Вообще никаких усилий не требуется. Лень, сплошная лень.
– Вон из моего дома!
– Это не твой дом, за него платит городской совет. И в очереди на это жилье есть люди получше, чем ты. Люди с детьми. Тебя это заводит, наверное, а?
Я сдавила руку еще сильнее, раздался хруст.
– Ааа, тупая сука! – заревел он и попытался встать, снова потянувшись за палкой, но я схватила ее первой. Я швырнула палку через всю комнату и выдернула его ортопедическую подушку с особым наполнителем, запоминающим форму головы.
– А ну сидеть, гад, а то и вторую руку сломаю. Я тебя долго ждала.
Я оседлала его и накрыла ему лицо подушкой. Кресло под тяжестью повалилось назад и с громким ударом опрокинулось. Теперь захват был максимально удобный: я могла давить на подушку всем своим весом. Он размахивал руками и как мог отбивался, для старого пердуна с хреновыми легкими даже очень неплохо. Но я была гораздо сильнее. Когда он постепенно начал сдаваться, я убрала подушку и стала смотреть, как он ловит ртом воздух, но встать, конечно, не может, с моим-то весом на груди. Потом я опять плотно придавила его подушкой, и он опять колотил по мне руками, и ноги его подо мной дергались.
Я опять отняла подушку.
И опять прижала.
И отняла.
И прижала. Поплотнее.
Чем больше он отбивался, тем сильнее это меня заводило. И тем больше выветривалось из головы воспоминание о последнем дне в больнице у папы.
Я вся отдалась наслаждению. Могуществу, которое ощущаешь, отнимая жизнь.
Я сделала это, потому что он сам меня об этом попросил. Я избавила папу от боли. Но воспоминание о том дне отныне будет вытеснено моим сегодняшним деянием: теперь в своих снах я буду видеть под подушкой не папино лицо, а лицо Дерека Скадда.
Пять минут я давила, прижимала, боролась и дразнилась, лежала на нем, обхватив ногами, в страшных и мокрых от пота объятиях, и наконец борьба разом прекратилась. Я окончательно убрала с его лица смертоносное кашне. Рот и глаза у него были по-прежнему открыты, вены в глазах полопались. На щеках – слезы. На подушке – кровь, он прокусил себе язык. Руки и ноги обмякли, как у марионетки. Я вернула кресло в нормальное положение, сунула подушку обратно ему под голову, чтобы казалось, будто он спит.
Переложила сигарету ему на штаны, там, где начинался свитер, и дождалась, пока низ свитера вспыхнет. Только на полпути к машине я осознала, что трусы у меня насквозь промокли от возбуждения.
