— Мы живем в правовом государстве. И должны уважать этих партизан! Мы должны дать им осмыслить свои поступки. Если мы оставим их в покое, то на кого они будут похожи? На трусов, на бездельников, на ловкачей. Преследуя их, мы делаем из них героев, а это помогает жить. И умирать. Бофор не разделяет мою точку зрения. Тем лучше. Эта история партизанства на плато Веркор его бесит. Остальные партизанские отряды его скорее забавляют, но он просто зациклился на Веркоре. Хотя и непонятно почему. Они там, на Веркоре, ничуть не лучше и не многочисленнее, чем в других местах. Но это Веркор. Я тебе говорил об этом? Он выходит в отставку, но будет продолжать руководить проектом «Семьдесят два». Я часто думал о том, какой была его истинная мотивация: отечество в опасности, новая и зачищенная Франция, — все это красивые аргументы, это нравилось, это позволяло увлечь за собой войска, но уверен, что есть более глубокая причина. В конце концов, пусть до нее докапываются другие, если им это интересно, а меня это больше не трогает. Полагаю, что я свою задачу выполнил. Я отдал ей самые прекрасные годы жизни, скоро мне исполнится пятьдесят, я слишком стар, чтобы казнить стариков, я хочу другого.
— Чего, например?
— Пока не знаю. Другого. Это так емко. Расскажи-ка лучше, как у тебя с работой, с сердечными делами?
24
Я рассказал. На сердечные дела, честное слово, жаловаться не приходилось: мы с Мелани переехали в трехкомнатную квартиру в семнадцатом округе с окнами во двор. Она торопила меня поскорее завести детишек, но я никак не решался: стоило ли рожать ребенка, которому я могу обеспечить лишь семьдесят два года жизни? Игра не стоила свеч.
Что же касалось моего сыскного агентства, то оно процветало. Перед появлявшимися конкурентами у меня было преимущество в стаже и опыте работы, а также в представленных мне льготах. В затруднительных случаях я упоминал о моих родственных связях с Кузеном Максом, и комиссариаты полиции сразу же сводили меня со своими информаторами, разведка давала мне след подпольной организации, о которой ей недавно стало известно. Я работал уже по всему Иль-де-Франс, а также на западе центральной части страны и на юго-западе. Я отказался от услуг служб осведомителей в других регионах, мне не хотелось быть заваленным работой: примера Кузена Макса было достаточно для того, чтобы меня образумить. Пьер и Франсуа уже работали целый рабочий день, они занимались первичными контактами. Как только кто-нибудь из наших осведомителей нам звонил, они сразу же отправлялись на место для проверки информации. Сколько раз мы выезжали зря: по доброй воле или из-за недостоверности данных, но осведомители наводили нас и на ложный след. Однажды я вихрем ворвался в какой-то сарай, где вокруг костра собрались скауты, их палатки ввели всех в заблуждение. В другой раз я нарушил трансцендентную медитацию неподалеку от Ла Вильетт[17]. Но не будем об этом.
Мои помощники работали с доносчиком. Интересно было наблюдать за его лицом, за бегающим взглядом, за улыбкой при виде пачки денег — этих тридцати сребреников, которые он хватал когтистыми лапами гиены. Как он узнал о существовании партизанского отряда? Видел ли он их своими глазами? Сколько времени он существует? Сколько в нем человек? Он базируется в одном месте или кочует? Какова система снабжения? Личности руководителей, пути подхода, возможности отхода, поддержка среди населения, и т. д. и т. п.
Заполнив формуляр, Пьер и Франсуа предлагали своему новому другу отвести их в партизанский отряд. Реакция была не лишена любопытства. Самые хитрые ссылались на поломку машины, самые честные признавались, что опасаются мести. Предлогов для отказа выдвигалось предостаточно, и иуды исчезали, лихорадочно и незаметно пересчитывая свою добычу.
Имея точные данные, карту, если это касалось участка местности, или генплан, мы находили наилучший способ, чтобы воспользоваться внезапностью при планировании наших операций.
