«Перегонщики» пришли в полк только что, когда мы в тылу получали новые самолеты и пополнение. Они были при заводе, их работа заключалась в том, чтобы перегонять самолеты по фронтовым полкам. Летали они отлично, но в боях еще не бывали.
«Запасники» — они же «сержанты». Эти тоже пришли во время переформирования из запасного полка. Они все в сержантском звании и самые молодые.
Словом, складывается новая полковая семья. — Инициатива в разговорах, песнях и веселье принадлежит «ветеранам». Остальные пока еще сдержанны и почтительны. Но кое-кто уже выделяется и смелеет. Особенно быстро завоевывают авторитет двое из «перегонщиков»: Булкин и Шахов. Булкин заводила и весельчак, рассказчик и вообще проказник. Он невысок, тонок, белокур, его трудно увидеть умиротворенным. Шутят: «Булкин успокаивается, лишь когда спит». В остальное время он сам и все в нем — в движении. Говорит он жестикулируя, никогда не стоит на месте, даже в строю переминается больше всех, мучается, и все внутри у него рвется куда-то. И лицо его то улыбается, то хмурится, выражает то удивление, то холодный интерес, то иронию… У него привычка вставлять в речь стихотворные фразы, и всегда это к месту и хорошо.
Шахов, напротив, высок, черняв. Боек на язык. Красавец и гармонист. В его осанке и в лице всегда то чувство превосходства и почти неуловимого важничанья, которое нередко свойственно людям красивым и тем более удачливым.
— Ну хватит! — голос Большова. — Продолжаем вечер поэзии. Слово чтецу и декламатору Булкину.
— А я уже сплю, — равнодушно сообщает Булкин.
— Спит! В такое детское время!
— Булкин, массы просят.
— Загордился, Булкин!
— Правильно, Булкин, голос надо жалеть. А то чем кричать будешь и звать на помощь, когда зажмут «мессера»?
Любимое дитя хочется ущипнуть. Так и сейчас, каждый норовит «ущипнуть» Булкина, кажется, уже саму его фамилию произносят и повторяют с удовольствием, есть в ней что-то мягкое, доброе, домашнее? А особенно когда Большов на правах друга называет его и вовсе Булочкой.
— Может, почитаешь, а? — неожиданно спрашивает Майоров.
И Булкин сразу соглашается. Это потому, что попросил именно Майоров обычно немногословный.
В Майорове сливается противоречивое: юношеский облик с устойчивостью, уверенностью, сдержанностью зрелого человека. И странно впервые услышать его низкий грудной голос, идущий сквозь стеснительную улыбку мальчика.
Булкин почему-то робеет перед Майоровым. Майоров и лицом, и годами, и званием моложе, но у него за плечами столько боев, а это на фронте — и лицо, и возраст, и звание.
С Майоровым я познакомился раньше всех.
О том, что мне предстоит принять 2-й гвардейский полк, я знал, еще когда занимался обеспечением группы транспортных самолетов Гризодубовой. Начальство наконец откликнулось на мои просьбы дать мне хоть и менее престижную, но более самостоятельную работу.
Однажды в то время я оказался в соседнем полку и стал свидетелем воздушного боя. Он складывался скверно с самого начала. «Мессершмитты» застигли наших на взлете. Двоих подожгли, а три смогли все же подняться. Особенно выделялся истребитель с бортовым номером «15». Если его товарищи вели бой осмотрительно, то «пятнадцатый» ворвался в стаю «мессеров» и, забыв обо всем на свете, погнался за одним из них. По всему было видно, что в машине летчик молодой и чрезвычайно смелый, конечно. «Мессер» улепетывал, видать, чувствовал дьявольский напор этого непонятного русского, который один влез в самую гущу. «Пятнадцатый», отстав, тут же переключился на второго, хлестанул по нему очередью, перенес огонь на третьего… Словом, паники он наделал, хотя сам оставался цел только чудом. «Безумству храбрых поем мы песню» — пришли на память слова, и еще подумалось, что это будет траурная песня. С напряженной тревогой и нарастающей болью следил за ним.
И все же он приземлился. Машина была буквально изрешечена. И когда приземлился, тут уж меня прорвало. Еле дождался, пока командир полка созвал летчиков для разбора. «Пятнадцатый» оказался совсем молоденьким, потому, видимо, все самые грозные приготовленные слова вылетели, а вырвались «неприготовленные»:
— Юнец! Мальчишка!..
Сержант растерялся от такого «разбора» старшего инспектора ВВС фронта.
Все то напряжение, что накопил, наблюдая бой, постепенно затухает, и в душе начинает преобладать чувство справедливости. Само собой вырывается:
— А все же — молодец!
Что поделаешь — просто влюбился в него.
А когда через полмесяца принимал 2-й гвардейский, увидел его в строю перевели сюда.
Полк в то время был в удручающем положении. Недавно погиб его командир. Погибло немало других летчиков. Боеспособными можно было считать всего пять-шесть машин. Бои по вызволению 2-й ударной армии завершились, наступил период временного затишья. Полк, образно говоря, менял бинты на ранах и готовился к новым схваткам.
— Жалуются летчики, — сказал я в беседе со старшим инженером полка Лелекиным, — мотор так трясет, что пляшет приборная доска и приборов не видно.
