— Ну и как служится с таким командиром? — улыбкой хотелось скрыть серьезность вопроса.
— С каким таким? — не поняли они.
— Ну, слабый пол все же…
Оба, не сдержавшись, рассмеялись.
— Скажете, однако… Слабый!.. Через пять минут после того, как человек попадает к нам в полк, это слово выветривается у него из памяти.
Хотя они тоже как будто шутили, но все стало ясно…
Мой По-2 держал курс к линии фронта. Внизу указывала путь, стрела железной дороги. Такой ориентир обычно расслабляет — не собьешься. Внизу плыла земля, похожая… Нет, не земля. Говоришь — земля, Представляется что-то черное, черноземное, распаханное. А здесь было зеленое море. Именно — море. С высоты кажется, что воздух под тобой имеет цвет. Легкую такую, едва обозначенную голубоватую сизость. И будто плывешь ты по спокойной глади прозрачно-сизого моря, а все, что внизу, — дно. Оно покрыто зелеными водорослями, лишь покажется иногда пятачок голого песка, да по полоскам расселин проползет крабом машина…
— Что это? — спрашивает Нила, рассматривая дно и что-то шевелящееся на нем.
— Краб, — говорю и тут же ныряю в море. Он шустро удрал от меня за камни, а я, вынырнув, вижу перепуганное Нилино лицо.
— Сейчас же выходи, — требовательно зовет она. — Хочешь, чтобы он тебя укусил, да? Ты что — железный? Поспешно выбираюсь на берег.
— Ну вот, — с детской удовлетворенностью в голосе говорит она. — Надо, чтобы ты слушался жену. Хотя бы в отпуске.
Действительно, у нее так мало возможностей повелевать мной, заботиться…
Странно… Странно и радостно. Сколько людей усеяло берег! Но есть среди всех один человечек… Маленькая, почти девчоночья фигурка у моря… Бронзовая нога пробует краешек воды… Легкое движение головы, чтобы сбросить со лба светлую прядь… Изгиб шеи… Улыбка… Все для тебя особенное, загадочное, трепетно близкое, исключительное. И ты в самом деле из мягкого железа, а она — магнит… Так много рядом людей. Такой большой юрод. Такая большая страна. И есть во всем этом один самый дорогой человек. И ты, как стрелка на магнит, тянешься к нему глазами, мыслями, чувствами…
В левом кармане гимнастерки чувствую тепло. Это ее письмо. Помню его наизусть. Ровные аккуратные строчки и маленькая, обведенная зеленым карандашом ладошка сына. «… Вся наша тыловая жизнь подчинена одному: мы живем для фронта… Нашу бригаду похвалили сегодня в листке-молнии, а мастер сказал мне: „Вот ты проработала две смены над… (дальше полторы строчки густо вымараны) и муж скажет тебе спасибо“… Представляешь, война, а у нас оперу давали… Теперь с едой совсем отлично — нарвали с мамой щавеля и такой украинский борщ сварили, что вся улица сбежалась перенимать опыт…»
Письмо вначале было сложено в треугольник, и на оборотной стороне расплывчато синела печатка: «Просмотрено военной цензурой». Письма тоже «военный фактор», они тоже оружие. И то, что тыл живет для фронта, оружие. И что война — а оперу давали. И даже безбожная ложь, что «теперь с едой совсем отлично». Обман, оказывается, может быть и очень благородным, порой он больше чего-то другого может свидетельствовать о великой честности людей. Не знаю, что там вычеркнула почтовая девчонка в линялой гимнастерке, но главная «тайна» писем, которые делают человека на фронте устойчивее и сильнее, — во всем остальном.
Что-то меня заставило оглянуться. Впрочем, не что-то, а просто опыт и чутье. Только кажется, что отвлекся, а глаза шарят по небу. И вот они схватили опасность и по всему телу разослали стремительные токи сигнала: «Тревога!»
Два «мессершмитта», описывая дугу, примеряются для атаки. Теперь я чувствую себя в бескрайнем море пловцом, вокруг которого ходят акулы. А эти и не ходят — уже несутся, и, кажется, нет спасения.
И тут вижу я впереди, в лесном массиве, плешину. Круглая, как блюдце, поляна, и посредине — группа деревьев. Ни о чем не успеваю подумать что-то само срабатывает внутри, рука отжимает штурвал, машина скользит вниз.
Успею? Или догонят? Приблизятся на нужное расстояние и — в щепки. Нижет еще ниже, еще! Колеса почти трогают верхушки сосен. Вот и поляна. Еще ниже — и сразу левый вираж, за эти стоящие в центре деревья.
«Мессеры» стреляют — скорее с досады — и, взревев моторами, проскакивают.
А я теперь чуть поднимусь над лесом и посмотрю на них. Ага, возвращаются, набирают высоту и опять — вниз.
Хочется, как мышь в нору, юркнуть меж деревьев. Но надо себя сдержать: юркнешь раньше — и, обогнув эту спасительную купу, вылезешь навстречу, как раз на их огонь.
Вот теперь, когда они собираются нажать на гашетку, — пора! Мелькают перед глазами деревья. Чуть лишнего вправо или чуть влево — и поминай как звали.
Обогнув свою рощу, вижу: выходят из пикирования. Получается — идем навстречу, но стрелять они уже не могут, очереди прошли бы выше — и я, кажется, вижу их перекосившиеся от ярости рожи. Такая стопроцентная добыча, а не взять!
Дураки! Разошлись бы, не вместе бы атаковали, на чью-то очередь я обязательно выскочу. А они то ли так уверены, то ли не догадываются, то ли боятся отрываться друг от друга…
