— Приставить ногу, пехота, — с мягкой интонацией обращается Косачев к подходящей группе. — Перекур.
Разрывает новую пачку папирос. Другие летчики тоже.
— Отведи, дружище, винтовку, а то она меня за кого-то не того принимает, — подсказывает маленькому бойцу.
— Не стреляет она, товарищ батальонный комиссар. Патронов нету.
— Хорошо хоть летчики сбросили, как раз на последний бой, — продолжает пожилой пехотинец, высокий, сутулый, без шапки.
Не мы сбрасывали, но сердце окатывает чем-то теплым от того, что чувствуем себя причастными к трудному счастью этих бойцов.
— А где же командиры ваши?
Высокий пожилой боец оглядывается, и кажется, что отстали командиры, сейчас подойдут.
— Нету наших командиров. Первыми шли в прорыв, первыми и полегли…
Суровые испытания выпали 2-й ударной армии. Но все же не попусту несла она такую свод) судьбу. Ее героизм и упорство помогли Ленинграду выстоять: фашисты вынуждены были отложить штурм города и бросить силы сюда. Еще не одна группа измотанных, израненных, но не сломленных бойцов и командиров выйдет из окружения. Еще не раз то здесь, то на других участках вдруг загрохочут орудия — это оставшиеся в кольце будут пытаться выйти.
Потом все замолкнет. И установится над волховскими лесами, над болотами, над гатями и кочками, над развороченными дорогами и топкими тропинками тревожная тишина.
И через какое-то время словно оттуда выйдет маленький; осторожный слушок:
— Бывший командующий армией генерал Власов продался…
И появится потом ненавистное выражение — власовцы. А рядом с ним выражение — власовская армия.
Выражение это и тогда кое-кого сбивало с толку, да и теперь иных, непосвященных, сбивает.
— Власов… Который со своей армией к немцам перешел, — услышал я недавно в разговоре молодых людей.
Нет-нет да и упадет незаслуженно тень на героическую судьбу 2-й ударной.
Не продавалась армия с Власовым! Он продался сам. А 16 тысяч ее бойцов и командиров с ожесточеннейшими боями вырвались из кольца, 6 тысяч сложили свои головы и 8 тысяч пропали без вести. Что значит пропали? Наверное, погибли безымянными. Возможно, маленькая часть какая-то примкнула к партизанам, а остальных — расстреляли на месте, заморили в лагерях…
А Власов — единственный в своем роде. Из всякого сброда собирали потом фашистские организаторы ему «армию». Он сам унизительно напрашивался в руководители, сам подсказывал своим хозяевам, что «для русских, которые хотят воевать против Советской власти, нужно дать какое-то политическое обоснование к действиям, чтобы они не казались изменниками Родины». Но при любом обосновании предатель есть предатель.
И когда 11 мая 1945 года, в Чехословакии комбат капитан Якушев отыскал в колонне машину Власова и распахнул дверцу, он увидел только двух перепуганных женщин — сам командующий трусливо прятался, накрывшись ковром.
Не знаю, но представляется, что так его и повесили, — в военном френче чужого покроя.
Хорошо пахло сеном. За стенками барака шуршал дождь, там, под низким темным небом, мокли сейчас деревья, дороги, тропинки, мокли самолеты, горбились часовые в своих куцых плащ-палатках, чувствуя спинами неприятную холодность октябрьского дождя. А здесь было покойно, сухо, возле двери уютно желтел огонек фонаря. В кругу отбрасываемого им света несколько человек забивали козла, примостившись на ящиках из-под консервов. Остальные лежали, коротая за разговорами длинное вечернее время.
— Давай, Булкин, еще, — потребовали из темного угла сеновала.
— Смотри, Булкин, не надорвись, — тут же откликнулись из другого конца. — Ты нам еще пригодишься, а первая эскадрилья не пощадит твоего таланта, Булкин.
— Ладно, Булочка, прочитай, — ласково разрешил Большов. — Чего-нибудь подушевнее. Давай Симонова.
Воцарилась тишина ожидания. Немного погодя из темноты зазвучали мягкие и замедленные слова, обращенные к женщине, просьба не сердиться за редкие письма с фронта. «… А убьют — так хуже нет письма перечитывать», — читал Булкин.
Фонарь лил свой тусклый медный свет, шумел дождь, и становилось на душе как-то смутно и одиноко.
Окончил Булкин, долго стояла тишина.
— Хорошо, стервец, излагает, — это голос Панкина, голос со вздохом.
— Большое это дело — стихи, ребята!
— Слушай, как ты их заучиваешь? Другое дело анекдоты — те сами запоминаются. Для стихов извилины надо ж напрягать, — доносится из первой эскадрильи.
— Во-во, — подхватывают из второй, — не по тебе работа.
Слышится смех. И тут же из угла барака, где расположилась на ночь первая, отвечают:
— Узнаю, Костя, твой голосок. Если насчет работы, то есть у меня к тебе вопросик…
— Ну, начинается, — толкает легонько меня в бок начальник штаба. Сейчас как заведутся! Жаль, Булкина выключили, а хорошие стихи…
Всех, летчиков полка сейчас можно разделить на несколько групп. Они и сами нередко, для понятливости, прибегают к непроизвольно сложившимся в эти дни названиям.
«Ветераны» — те, кто был в полку, когда я его принимал, кто к тому времени остался в живых.
