Еще три раза наскакивали, я бешено носился в кольцевом коридоре в нескольких метрах от земли.
Так они ничего и не смогли.
Подождав, пока «мессеры» окончательно скроются, взял свой курс. Через несколько минут посадил По-2 на опушке леса у села, где назначили нам район базирования.
Вышел, снял шлем. Откуда-то появился старшина, что-то такое говорит. А так хочется отдышаться, расслабиться. Лег бы на землю лицом вниз и дышал густым запахом травы. Но неловко…
Старшина, почуяв непростое мое состояние, замолчал, поджидает. Он в летах и, видно, не из кадровых.
Наконец, звуки оживают. И первые звуки — это бьют орудия.
— Ну, слушаю вас.
— Так что, — старшина неловко вскидывает ладонь к виску, — полевая площадка к работе готова.
— Что значит готова?
— Проверено само поле. Имеется горючее, — старшина кивнул в глубину леса. — Жить будем на окраине Александровки. Там же метеопост, Кухня полевая…
— Наши это стреляют?
— Немцы.
— Как будто близко.
— Близко и есть. На той стороне реки.
— Александрову обстреливают?
— Не. На той стороне, как раз против этого места, наши из окружения пробиваются. Вот немцы и стреляют, не дают.
Как ни старается старшина быть по-уставному сдержанным, но все же не может совладать с собой. Его по-крестьянски огрубелое сострадательное лицо передергивает гримаса.
— Эх, товарищ полковник, — выдыхает он сдавленно, хрипло и, не стыдясь, вытирает пальцем слезу. — Насмотрелся я тут. Выходят они оттуда, бегут, как к маме родной, завидя такое близкое спасение, а их снарядами… И ничем эту проклятую фашистскую артиллерию не взять. Идут они, как через ад.
Все во мне напрягается. Такое слышать не легко. Хочется рвануться, что-то немедленно сделать… Но что тут сделаешь…
К ночи сюда перелетела вся группа.
Уже поздно. Но ведь стоит пора необычных ночей. Столько поэзии мы всегда ощущали в этих словах: «белые ночи»… Поэзия осталась, только она теперь грустная, горькая. Потому что белые ночи не для удивления, не для любования — они часть войны. Они вобрали в себя столько благодарностей и проклятий. Саперы рады — им по ночам спокойно работать, прокладывать в болотистых местах свои гати. И нам летать виднее. А те, кто на том берегу Волхова, ненавидят белые ночи за их предательство. Белые ночи выдают…
Слышится отдаленный гул.
— Наш СБ, — высказывает догадку батальонный комиссар Косачев.
— Вдоль реки идет, — уточняет кто-то.
— Нет, — сомневается Косачев, — пожалуй, «юнкерс», Вскакиваю.
— Сейчас проверим.
— Одному не стоит, — Косачев тоже поднимается.
— Но я ведь пока один тут осмотрелся, изучил местность.
Что значит диалектика — ничто не бывает однозначным. Устарелый И-16 обладает завидным достоинством: короткая пробежка — и ты в воздухе, легко набираешь высоту, «Юнкерс» как раз подходит к нашему рубежу. Иду навстречу. Но что это он так круто набирает высоту! Ага, в облака полез подвернулись, однако, ему. Наверное, увидев меня, ему передали с земли по радио об опасности.
Неожиданно глаза схватывают какое-то движение внизу. Там, на фоне реки, — две знакомые тени. «Мессеры»!
Не иначе как истребители попросили, чтобы «юнкерс» обозначил себя ракетой. Боятся сбить своего. Ракета вспыхнула — и я увидел его. Совсем рядом. Рядом, только чуть выше. Снизу я и ударил длинной очередью.
Вот теперь хороший факел! До самой земли будет сам себе освещать дорогу.
На следующую ночь мы встретились с «мессершмиттами» вновь. Маневренные возможности самолетов И-16 помогали нам буквально виться вокруг Ли-2, не подпуская фашистов, отсекая их огнем.
С тех пор у Гризодубовой здесь потерь не было.
Днем на опушке безлюдье. Все замаскировано. Днем — отдых. Так полагается. Но какой там отдых в Александровке, недалеко от которой громыхают орудия, понтонеры держат под огнем свою переправу, а за рекой то там, то тут бьется, малосильно тыкается в стенки фашистских клещей окруженная 2-я ударная. Иногда группам удается прорваться. Они показываются на том берегу, устремляются к паромам. И только здесь, на шатком этом мосту, начинают успокаиваться. Они оборваны, измождены, на лицах все еще выражение настороженности и готовности сорваться, куда-то бежать, стрелять. Иных ведут под руки, иных несут на шинелях.
— Теперь дома, — успокаивают понтонеры.
— Братцы, — слышится то и дело, — дали бы чего-нибудь поесть.
Понтонерам неловко, что они не могут помочь изголодавшимся людям, — их ведь идут сотни.
— Ребята, — кричат они в ответ, чтобы слышали все, — дальше покормят, пройти немного!
В их голосах все равно слышится виноватость. На войне, если у кого-то беда, всегда кажется, что ты мог бы что-то сделать, а не сделал, что их поломала, покрутила, поистязала война, но могла бы эту ношу взвалить на тебя — и выходит, таким образом, что ты счастливчик и должник.
Мы стоим на длинной, кажется, единственной улице Александровки среди прерывистого людского потока. Брови моего комиссара сведены к переносице, он насупился, молча смотрит, словно впитывает и страх, и боль, и надежду, и ярость этих солдат — все, что, наверное, так неистово металось в них полчаса назад.
