— Значит так, — знакомит нас с программой «генеральный распорядитель», — сначала группа исполнит песню старшего лейтенанта Дуденко «2-й гвардейский полк — наш дом родной, его мы славы не уроним боевой»… Потом Саша Смирнова споет несколько лирических песен. Потом спляшет Антипов… Где, кстати, Антипов? Кто видел Антипова?
— На гауптвахте Антипов, — вносит ясность начальник штаба.
— Как же так? Ему плясать…
— Там и напляшется.
— Ладно, тогда Валя Горностаева и Лида Доморко пропоют частушки. Хорошие частушки сочинили в Сейме.
— Начальство не задевают? — бдительно осведомился начштаба.
— Все в порядке. Так. Потом соло на баяне. А где остальные девчата?
— Двое с пушкой возятся, барахлит. Там до утра работы…
В углу Шахов, скрестив руки на груди, что-то с геройским видом рассказывал Лиде Доморко. Донеслось:
— Небо — моя стихия…
Вошел сержант-посыльный. Отыскал меня глазами, обернулся, говоря что-то стоящему за ним капитану. Тот подошел, вскинул руку к фуражке:
— Товарищ полковник, оперуполномоченный Козюк прибыл для дальнейшего прохождения службы.
Козюк! Вот ведь как судьба сводит людей. Плыли вместе в Испанию. Вернее, он только отплыл от берега и при последнем «У кого есть причины остаться?» — сошел на катер. Встретились потом, в тридцать седьмом, в полку на Дальнем Востоке. В тридцать восьмом, прикрываясь «соображениями бдительности», оболгал меня, и трудно сказать, чем кончилось бы, не заступись горячо за меня комбриг и комиссар. И вот теперь…
Но почему оперуполномоченный?
Козюк знал, что предстоит со мной встретиться, подготовился, ему удается держаться спокойно. Угадав мой вопрос, пояснил:
— Пришлось по здоровью списаться. Предложили вот… Ну я и согласился. Все же в авиации…
— Ну что ж. Деловые разговоры — завтра. Сейчас, если хотите, отдохните с нами.
В противоположном углу комнаты заваривалось какое-то препирательство.
— Почему забыли о знаменитом чтеце-декламаторе Булкине? Включить его в программу!
— Граждане! — отбивался Булкин. — Я салонный декламатор, камерный. При организованных массах у меня голос пропадает.
— Нехорошо, Булкин, думать только о себе.
— Некрасиво, Булкин.
— Одну минуточку, — успокаивает всех Большов, — вы должны понимать, что при всемирной известности маэстро Булкину трудно просто так согласиться на выступление. Попросим!
Вокруг зааплодировали. Булкин гордо выпятил грудь, великосветски благодаря кивком головы. Изобразил процесс снимания пенсне, закатил глаза, зашатался. Плюхнулся на лавку, обмяк и произнес:
— Ладно. Уговорили.
По часам уже утро, но по всем признакам — ночь. Серединой деревенской улицы идут гуськом темные, грузные фигуры. Под унтами звонко скрипит снег. Из домов выходят по нескольку человек, пристраиваются, цепочка густеет и становится длиннее.
— Фу ты, черт, — бормочет Фонарев, — мороз такой, что воздух аж обжигает.
— Дыши, Леша, дыши, — подбадривает Панкин. — Лишний кислород не повредит.
Панкин сменил осенний реглан на зимний, но он по-прежнему у него почти до земли, и планшет все так же отскакивает от ног.
— Товарищ старший лейтенант, у вас мозоль на пятке еще не набило? заботливо спрашивает Булкин.
— Не язви, Булкин, — беззлобно отвечает Панкин, — а то попрошу перевести тебя в нашу эскадрилью и лично займусь перевоспитанием.
Эскадрильи сейчас идут вперемешку, веселые возле веселых, молчаливые среди молчаливых, одни отыскивают своих друзей, другие пристраиваются к командирам. Лишь немногие уехали на машине, большинству хочется размяться перед работой, тем более, что идти недалеко.
Перед вылетом у каждого свое настроение: кто становится говорливым, кто, напротив, уходит в себя, молчит, кто больше обычного курит.
Цепочка втягивается в лес. Удар ногой по стволу невысокой сосенки густо валит снег.
— Булкин, уши нарву, — обещает Панкин, не оглядываясь.
— Булкин! — слышится в другом месте цепочки. — Прекрати эти свои штучки!
— Да что я вам — Фигаро, что ли? — взрывается Булкин. Он, действительно, далеко от этих событий и в данный момент мирно разговаривает со своим другом Большовым.
— Не трогайте Булочку, — угрожающе заступается Большов.
— Под Булкина начинают работать, — догадывается Панкин. — Зубчонок, это ты дурные повадки перенимаешь?
Морозный воздух гулко разносит голоса.
Вскоре цепочка начинает распадаться на три ручейка — эскадрильи расходятся по своим стоянкам.
— Привет зоркому стражу Лиде Доморко! — Булкин вскидывает руку в большой летной краге.
Часовой Лида Доморко не отвечает. Вообще девчата наши выполняют уставы безукоризненно.
— Так кого это ты вызывала на свидание выстрелами?
Булкин напоминает о недавнем эпизоде. Ночью, стоя на посту возле самолетов, Доморко открыла стрельбу. Прибежал караул. «Сверкнул огонек, я окликнула, а там упали и стали ко мне ползти». Пошли туда, куда она показала, и увидели волчьи следы.
На аэродроме уже давно хлопочут инженер полка майор Лелекин, инженер по вооружению Денисов и вообще вся инженерно-техническая команда.
