Старшина Жирновой, с Таней Коровиной, тужась, поднимают к крылу самолета тяжелую бомбу. Если уж Миша Жирновой кряхтит, то каково девчонке! Закусила губу. Будь это днем, видно было бы, как смертельно побледнела.
Лейтенант Филипп Косолапов замечает неподалеку старшину Алхименко. Старшина выполняет в полку миллион обязанностей, никто, кроме начальника штаба, не помнит, кем он числится по штату. Но все знают, что если отремонтировать часы, — это к Алхименко, раздобыть каракуль на кубанку (фронтовая мода) — и это к нему. Утеплить избу, сменить белье, получить чистые простыни для прибывшего новичка, взять гвоздей, заиметь карандаш по любому поводу обращайся к Алхименко. Поэтому стали называть его старшиной полка.
— Алхименко! — окликает Косолапов, — ты чего тратишь зря время и болтаешься тут? Баньку готовь! Сегодня день отмывания грехов.
— А когда это я забывал? — обижается старшина, и даже в предрассветной, чуть начавшей таять темноте видно, как его широкие рыжие брови взлетают вверх. — Банный день у меня — святое дело.
— Венички имеются?
— Само собой.
— Давай, чтобы к нашему возвращению все было готово.
— Баня по вечерам, — напоминает Алхименко.
— Сегодня нужна утром.
— Что такое? — тревожится старшина.
— Будем одного тут, наверное, отмывать.
— А-а…
Алхименко догадывается. Это о Шахове. Несколько раз замечали: если воздушный бой — он пикирует вниз и наблюдает оттуда, поджидая, когда все кончится. Или носится себе на окраине, где фашисты не обращают на него внимания, потому что все связаны дракой, а он ведь не угрожает. Закончится бой — он и пристроится к остальным.
Посветлело. Аэродром оглашается рокотом первых запущенных моторов.
В эти дни на Волге гремит финал Сталинградской битвы. Мы все с жадным вниманием следим за сводками Совинформбюро, понимая, что, может быть, как раз сейчас начинают сбываться слова Сталина: «Будет и на нашей улице праздник!».
Чтобы не дать врагу возможности перебросить туда войска с севера, на нашем участке начаты Великолукская и Ржевско-Сычевская наступательные операции. Идут упорные бои. Тяжелейшая работа и у нас. Приходится одновременно решать все задачи: бомбежка вражеских позиций, мостов, железнодорожных узлов, аэродромов, прикрытие наших войск, сопровождение бомбардировщиков и штурмовиков, истребительные бои.
Сегодня наша задача — штурмовка наземных объектов, причем в глубине обороны. Пожалуй, это самые трудные для летчика-истребителя полеты. Психологически трудные. Страшно быть сбитым над врагом. Гнетет мысль, что если придется вступать в воздушный бой, — горючего может не хватить.
Вспыхивает ракета. Начинается взлет.
Внизу проплывают темные массивы леса и серые заснеженные поля. А вот линия фронта, потому что под нами, на земле, засверкали, беспрерывно чередуясь, десятки молний. Между машинами и впереди распускаются чернью хлопья — в каждом дымке смерть, которая на этот раз промазала. Жутковато. Почему-то в такие минуты вспоминаешь летчиков бомбардировочной авиации, им не позавидуешь.
Зенитный огонь остается позади. Еще несколько минут полета — и мы у цели. И пришли как раз вовремя, потому что фашистский аэродром уже ожил, машины выползли из укрытий, но еще ни одна не взлетела.
Резко ручку от себя — и низвергаюсь к земле. Кажется, спиной чувствую, как мой маневр повторяют, один за другим, все звенья…
Мы улетаем, оставляя внизу несколько пылающих костров, десятка два округлых пятен от взорвавшихся бомб на погрязневшей сразу скатерти аэродрома.
Несколько минут спокойствия, потом линия фронта дает о себе знать всполохами молний внизу и хлопьями разрывов рядом. Неожиданно зенитки замолкают — значит, сейчас появятся «мессершмитты».
Так и есть. Наверное, с другого аэродрома поспешили сюда. Прикидываю: по количеству самолетов силы примерно равны. Но у нас горючее на исходе и мы не можем по-настоящему ввязаться в бой. Отстреливаемся, скупо маневрируем, подстраховывая друг друга.
Показывается группа из шести самолетов, которую я, предвидя такую ситуацию, оставил на аэродроме и теперь вызвал по радио. Это вносит перелом — «мессершмитты» отваливают…
Один за другим самолеты производят посадку. Мы с замполитом и начальником штаба ведем мысленный подсчет. Вот последний. Значит, кто-то не вернулся.
Ждем докладов от командиров эскадрилий.
— Нет лейтенанта Булкина, — тихо говорит капитан Соколов, подходя.
А в это время разъяренный Саша Майоров направляется к тому месту, где стоит самолет Шахова.
Шахов, бледный, какой-то весь натянутый, настороженный, горбящийся, курит возле дерева, стараясь не встречаться ни с кем взглядом.
Майоров последние метры преодолел почти бегом, вцепился своими длинными цепкими руками в грудь Шахова.
— Я тебя, гада, сейчас казнить буду. Ты! — Майоров кричал, и лицо его все больше приобретало выражение безотчетного гнева. — Почему свернул и остался, когда мы подошли к линии фронта, к зенитному огню? Почему не пошел за нами?
