Шахов не сопротивлялся, только опустил безвольно руки, забыв о папироске, и она дымила себе меж его пальцев. Красивое лицо было теперь обезображено жалкой гримасой трусливого унижения.
— Саша, погоди…
— Да чего годить!
— Я не могу. Не могу себя пересилить. Ну, может, мне не дано.
— А-а! — взвился еще пуще прежнего Майоров, однако Шахова выпустил и в изумлении отступил от него. — Ему не дано! Кто-то должен, а ему не дано. Тебя надо понять, правда? Подыскать тебе другое местечко, так сказать, по способностям, да? Разделим сейчас все, всю армию, весь народ на тех, кому дано и кому не дано. Одни будут ходить в атаки, в разведку, на дзоты, на бомбежки, получать раны, умирать, а другим не дано!
— Может, это ты должен был Булкина спасти от смерти, — вмешался Федоренко, — а тебя не оказалось.
— Я тебе Булкина не прощу, — глухо выдавил из себя Большов, вот так, напрямую, связав после слов Федоренко два этих факта — смерть друга и трусость Шахова.
— В следующий раз, — уже с ледяным спокойствием произнес Майоров, пойди и соверши все, что надо. Если больше ничего не сможешь, то хоть умри честно. Понял?
Шахов молча кивнул и вытер ребром ладони сбежавшую на щеку слезу.
Обычно малоразговорчивый Скрыпник сказал и тут коротко:
— А повторишь прежнее — сами потащим в трибунал.
— Нет! — возразил Майоров и подошел к Шахову вплотную. — Будет иначе. Если увижу, что уходишь, сам пойду за тобой и расстреляю в воздухе. Все повернулись и пошли прочь.
Шахов стоял у дерева, голова опущена, плечи содрогались. Ему было стыдно поднять глаза. Стыдно было смотреть на механиков, которые возились у его машины, даже себе под ноги было стыдно смотреть.
Виктор Васильевич Власов имел совершенно особую способность чувствовать, где ему надо быть. Он подошел, потоптался вокруг Шахова.
— Ладно, хватит.
Шахов вздрогнул, стал торопливо перчаткой вытирать лицо.
Самолеты уходили вновь.
— А ты останься, — сказал замполит, Они молча наблюдали за взлетом.
— Сколько тебе лет?
— Девятнадцать.
— Вот видишь, солидный уже человек…
Шахов поднял глаза, в них мелькнула надежда. Ему очень хотелось найти опору. Как утопающему почувствовать твердую руку — и полностью ей довериться. И очнуться уже на берегу. Потому что теперь он сам ничего не мог.
— Еще не все потеряно, — продолжал замполит после паузы. — Ты ведь неплохо летаешь, очень даже здорово. Мог бы стать настоящим асом. Но страх идет впереди тебя.
Шахов быстро закивал головой и так же быстро заговорил:
— Взлетаю — ничего. К линии фронта, к зениткам, подхожу, или «мессера» появляются — ноги трясутся, прямо стучат по педалям, а сознание делается как не мое.
— Ерунда! И со мною вначале так было, — замполит, конечно, говорил неправду. Помолчал.
— Мы ведь на войне не просто деремся. Все мы становимся бойцами лучше и лучше. И людьми лучше и лучше. Есть у нас один моторист, в бога верит. Говорит: «Зачем вы меня все перевоспитываете? Разве не все равно, верю я в бога или нет? Главное, чтобы обеспечивал работу мотора. А я, вы уже знаете, дело делаю не хуже всех неверующих». Отвечаю ему: «Правильно, толково работаешь. Но мне не все равно, с какой мыслью дело делается и жизнь живется. Потому что ты думаешь: бог кару за какие-то грехи послал — а это фашизм войну развязал. Ты думаешь: бог тебя защитил при бомбежке — а это Соболев, Панкин или Шахов успели взлететь и разогнали „юнкерсов“».
Услышав свою фамилию, Шахов умоляюще посмотрел на замполита, но не поймал на его лице никаких признаков нарочитости.
— Мы с тобой вот что сделаем, — вернулся замполит к главной теме. Пойдем четверкой. Ты и трое самых сильных летчиков полка. Твоя главная задача — сбить. А они гарантируют безопасность. Согласен? После этого сразу станешь другим.
Шахов благодарно и жалко улыбнулся.
Они долго ходили вдоль опушки. Говорил Власов, а Шахов лишь изредка. Стали возвращаться с задания. Началась заправка машин.
— А сейчас пошли обедать.
— Нет! — испуганно отшатнулся Шахов. — Я не могу.
— Ты что — так есть и не будешь?
— Как же есть? — с болью спросил Шахов. — Меня отец приучал: раз ешь, значит, заработал. А я…
— Пошли.
— Нет, я… Я после всех…
— Вот что, — жестко сказал Власов, — отныне ты мой ведомый, ясно? И марш за мной!
Под невысокими сосенками протянулись длинные столы. Во время боевой работы обедали здесь, Власов подошел к свободному краю и демонстративно сказал:
— Садись, Юра.
Перед ними поставили две самодельные, выкроенные из алюминия и склепанные местным жестянщиком миски с супом. Суп обжигал губы, а макаронинки, упавшие с ложки на край миски, быстро замерзали.
Метрах в пятнадцати на сосне прибит кусок фанеры. Обычно полковой киномеханик вывешивал тут свои объявления или появлялись неожиданно дружеские шаржи или боевой листок. Но сейчас на фанере висело что-то другое. Власов спросил:
— Фонарев, что там?
— Фронтовая газета. Тут про наших. «Слава лучшим!» — называется статья. И вот фамилии… Власов выслушал и тихонько сказал Шахову:
— Вот увидишь, ты еще этот список продолжишь. Я верю…
Неожиданно ворвались звуки летящего самолета.
