— Товарищ полковник, — недоуменно округляет глаза Майоров, — вы же сами велели отрабатывать…
— Отрабатывать, а не хулиганить.
— Мы не хулиганим, — решается встать Скрыпник. — Вот Карабанов…
— Что Карабанов?
— Он, случается, без стрельбы сбивает. Уходит из-под атаки пикированием. Фашист за ним, а он так низко выводит, что преследователь не успевает — и в землю.
— А вы? — обращаюсь к другой паре.
— Вот Карабанов владеет машиной, как своим телом. И мы хотели…
— Опять Карабанов! Для этого не обязательно вниз головой и волочить волосы по земле.
— А может, пригодится? Ведь труднее всего чувствуешь себя у земли. Надо уметь маневрировать на малой высоте, — горячо доказывает Майоров. — Но как же учиться?
Здорово вырос этот летчик, которого полгода назад я называл пацаном и отчитывал за то, что пренебрегает маневром. И вот уже он не то что на высоте — кувыркается в нескольких метрах над полем.
А вообще мне нечем крыть. Конечно, чем «невероятнее» летает летчик, тем богаче у него возможности в бою. Но в авиации так уж устроено — без риска не дается ни один шаг вперед. А риск всегда пугает. И когда рискуют другие — даже страшнее.
Они уходят, неуверенные в том, что через несколько дней не повторят своих упражнений, а я остаюсь, уверенный, что повторят.
— Итак, бунт на корабле, — смеется начальник штаба, — И главный зачинщик — Карабанов.
Начштаба перебирает бумаги на столе, находит нужную.
— Между прочим, я боялся, что вы им выговор объявите.
— Ну и объявил бы, так что?
— Телефонограмма пришла. Троим из них звание лейтенанта присваивается. И всем нашим сержантам-летчикам.
— Тогда вместо выговоров, — подключается к разговору замполит, праздничный ужин.
— Чтоб не очень-то праздничный, — предупреждаю. — Метеорологи обещают назавтра видимость миллион на миллион, так что фашист полезет.
Вечера в столовой — самое приятное время. Кончился день — спадает напряжение. Можно расслабиться, посидеть в тепле, потолковать. Здесь узнаешь последние новости, послушаешь, грея ладони о кружку с чаем, импровизации полковых весельчаков.
Правда, как выразился Панкин, уровень юмора в полку после гибели Булкина сильно понизился.
Возле меня сегодня сидит Майоров. Вообще, место слева от командира, как я знал, считалось местом для переменного состава. Каждый вечер рядом появлялся другой, кому выпадала очередь или жребий, или какой-либо иной случай пить мои сто граммов. Сегодня восседал Саша Майоров, ладный, крепкий, лукавый. Взять, что ли, «пошутить» и выпить?
Устанавливается тишина. Звучат слова приказа, звучат фамилий. Аплодисменты. Поздравления…
Когда прошли первые минуты и волна оживления схлынула, Иващенко сказал:
— Бросали в кружки кубики, а надо было бы звездочки, Ведь будут погоны. Вводятся…
— Как погоны?
— Я летал сегодня в штаб корпуса. Говорят: погоны будут.
Кое-кто новость уже слышал, кое для кого она звучит впервые.
— Верно, — подтверждает Власов.
— Как же так? — растерянно смотрит то на меня, то на замполита Скрыпник. — Старая армия была в погонах…
— Видишь ли, — начинает издалека замполит, — винтовка, которой наш боец еще воюет, тоже была в старой армии, и авиация, как тебе известно, тогда еще начиналась…
— И гимнастерка, — подсказывает Фонарев.
— И гимнастерка… Дело не в том. Может, это напомнит нам, да и миру всему об извечном величии русского солдата. Того, что водили в сражения Суворов, Кутузов, что бил Наполеона, что бывал уже в Берлине. А?
Не знаю, совпадает ли толкование Виктора Васильевича с официальными мотивами нововведения, но, по-моему, здорово. Да и всем остальным разъяснение нравится.
Разговор вновь распадается на отдельные темы по группкам, до новой поры, пока чьи-нибудь слова не привлекут общего внимания.
— Что-то союзники никак не раскачаются, — слышится оттуда, где сидят Тришкин, Федоренко, Хашев, Панкин.
— Никак с этим вторым фронтом не выходит, — подхватывают в другом конце стола.
Потолковали о втором фронте, о союзниках, о Рузвельте и Черчилле…
— Это что, — возвышает голос Панкин, — вот у нашего старшины Алхименко конфуз на два фронта вышел. Написал матери и девушке, а ту и другую одним именем зовут, — да наоборот конверты подписал. У старушки, получилось, спрашивает: ходишь ли ты на танцы, провожает ли тебя кто домой? Девушка поняла, что ошибка вышла, а мама нет. И пишет: «Бог с тобой, сыночек, что ты такое говоришь? Может, контузия с тобой была, так не скрывай от матери…»
Панкин изображает «в лицах», все хохочут.
Вдруг раздается взрыв. Неужели бомбят? После секундного оцепенения несколько человек выбежали. Прогремело еще — подальше.
Вошел Тришкин.
— «Берта»…
Было известно, что у немцев есть мощное орудие «Берта», установлено оно на железнодорожной платформе и кочует. По ночам «Берта» обстреливала станцию Шум, куда приходят эшелоны. Теперь вот нащупала и нас.
В ту ночь «Берта» не давала спать.
