Приближалось время «главного события». Обычно такой назначенный час прячут за сургучными печатями и за головоломной путаницей шифров, его знают немногие, его берегут в тайне. И все же он говорит о себе — подвозом бомб и снарядов, запасом бинтов и йода, тем, что вдруг разбегались туда-сюда командирские машины, что, надев солдатскую плащ-палатку, генерал ползет на самый передний край. Он заявляет о себе множеством иных вещей, и ты чувствуешь: «носится в воздухе», Может, точная дата не раскроется для тебя до последнего мига, до сигнальной ракеты, но что она «вот-вот» — ты чувствовал.
И вот наступило это время — 12 января. Вновь два фронта Ленинградский и Волховский — устремились друг к другу. На сей раз встречный их удар ведется на северном фланге, там, где передний край обоих фронтов упирается в Ладожское озеро. Между ними — полоса земли, занятая врагом. Задача: вытеснить врага, соединиться и соединить Ленинград с Большой землей.
И вновь со стороны Волховского фронта в прорыв идет 2-я ударная армия. Ожившая, воспрянувшая, заряженная еще большей силой ненависти к врагу.
Для нас с первого дня началась напряженнейшая боевая работа. Ни дня без боя. Да что там — по нескольку боев в день! День за днем. Лучше сказать все слилось в один сплошной, долгий-долгий бой.
Начальник штаба не успевает писать донесения. Полные драматизма, высочайшего напряжения факты мелькают с однотонной будничной поспешностью.
«Шестерка Ла-5 во главе с А. П. Соболевым вышла на патрулирование. В группе — старшие лейтенанты Н. Г. Марин, X. П. Хашев, Н. М. Резников, лейтенанты Ф. М. Косолапов и И. М. Горюнов. Их атакует 8 „мессершмиттов“. Итог боя: наши уничтожили трех „мессеров“, сами без потерь. Два из сбитых на счету Соболева».
«Отличился лейтенант Майоров, который повел свою пару на выручку наших „илов“. Майоров сбил вражеский самолет…»
«Шестерка во главе с Косолаповым атаковала группу бомбардировщиков, прикрываемых истребителями. Сбито шесть фашистских самолетов».
«По данным станции наведения командир дивизии поднял истребителей для уничтожения приближающихся к нашему переднему краю бомбардировщиков. Группу возглавлял командир полка полковник Е. Кондрат…»
Их было шестнадцать, нас — вдвое меньше. Я скомандовал Николаю Пушкину со своей четверкой связать боем истребители, остальных повел в атаку на бомбардировщики.
Но неожиданно появляется еще группа самолетов. Чьи — сразу не понять. Недавно тут у немцев появились новые истребители «Фокке-Вульф-190». Очень похожи на наши Ла-5. То ли случайно, то ли с умыслом это, но передняя часть выкрашена в красный цвет, как и у нас (отличительный знак самолетов нашей дивизии). На такую удочку мы уже попадались. Вот и сейчас, вижу, Соколов не обращает внимания на «фоккера». Рвусь к нему, но поздно. Машина Соколова уже горит, кренится. Бью по «фоккеру» — не успел он уйти, тоже вспыхивает. Но что ото? Справа и слева от меня трепещут длинные и белые, как веревки, трассы. Это — конец, тут не вырваться. Если бы ведомый помог…
— Саша, выручай!
Тут он, тут, мой ведомый. Рву машину в сторону, резко оборачиваюсь и вижу: Майоров идет за мной, а «фоккер», который просто чудом не сбил меня, неуклюже несется вниз. И еще ниже, вижу — белеет купол парашюта. А сердце колотится, едва не выскочит из груди.
«… Патрулировали И. Скрыпник и К. Федоренко. Обнаружили четверку „мессершмиттов“, которые шли ниже. Произвели атаку. Двоих сбили. Но их самих сверху атаковали „фокке-вульфы“. Двое против шестерых…»
Да, скупы строки, выведенные твердой рукой начальника штаба.
Двое против шестерых! Не записал начштаба, что чувствовали два неразлучных друга, когда увидели эту шестерку, несущуюся на них в лобовой атаке. Не записал, как зазвенел в наушниках Кости голос Ивана:
— Тараним! Прощай, Костя… — И как застыла на их лицах гримаса предсмертной ярости.
Но фашисты не выдержали и рванули свои машины вверх. Две из них тут же получили в брюхо горящие зеленым пламенем очереди.
…Долго стояли на аэродроме Иван и Костя, обнявшись.
Сразу полагается делать описание боя. Но они — не могут. Не слушаются руки.
— Ватное тело, — жалуется Федоренко. Звонит телефон. Майор Островский зовет меня:
— Генерал Кравченко.
— Видел, видел бой твоих молодцов. — Комдив доволен. — Передай, что скоро привезу им ордена…
«Молодцы» сидят за столом, глаза слипаются, лица серые н смертельно усталые.
— Генерал очень вас хвалил, — говорю. — Подтверждает сбитых вами, сам наблюдал. Так что напишете завтра. А сейчас ужинать.
Устало улыбаются.
— Мы не хотим.
— Поэтому-то как раз и надо…
Все слилось в один долгий-долгий бой…
Метель. Ветер бросает в лица колючий снег, рвет полковое знамя. Четверо, неловко ступая, несут к уже завьюженной яме гроб.
Хороним капитана Тришкина.
— Я почему-то всегда думал: его невозможно убить, с печальным недоумением произносит Федоренко.
