Она не поднимала глаз, как будто ее густые ресницы скрывали какую-то тайну. Но я успела заметить, что глаза у нее ярко-зеленые, цвета речных водорослей, цвета лесного мха — всех цветов, присущих природе, но несвойственных лицу человека. Ее волосы были, как лисий мех, только мягче, и переплетены драгоценными камнями. Нос у нее был длинный и острый, а пальцы гибкие и тонкие, как у музыканта. Было странно, что она собирает древности. Интересно, что она здесь делает? Наверное, хочет что-то нам продать. Ведь Омама желает иметь все самое редкостное и лучшее.
Чужестранка обратила взгляд своих чудных глаз на поэта.
— Коль скоро боль — это не недуг, — сказала она, — нет и лекарства от страдания, которое она причиняет. Каждую боль врачует особое снадобье.
Дядюшка Зеленчай расплылся в любезной улыбке.
— Подобно тому, как от зубной боли помогает ивовая кора и маковый сироп?
(«Идиот», — проворчала Омама).
— Именно, досточтимый господин, — невозмутимо ответила гостья. — Но они не смогут облегчить боль роженице.
— А любовную боль? — с вызовом спросил поэт.
— О, — проговорила она, как-то ухитрившись взглянуть на него из-под ресниц снизу вверх, хоть и была выше его ростом. — Эту боль исцеляет взаимность.
Хотя она говорила на нашем языке медленно, тщательно подбирая слова, ее голос звучал, как музыка. Поэт покраснел. Когтистая, унизанная перстнями рука Омамы легла ему на запястье.
— Еще чаю? — она говорила с утонченной вежливостью, но слова казались вороньим карканьем.
Но незнакомка будто приворожила поэта. Он так близко наклонился к ней через руку Омамы, что, казалось, стол опрокинется.
— А где же лежит дорога к взаимности? — выдохнул он. — Как отыскать ее?
Она улыбнулась с нарочитой скромностью:
— Где же еще, как не в музыке? — И ее взгляд скользнул ко мне, без слов указывая на мой кейчин. — Разве не музыка раскрывает сердце более любых слов, благородный господин?
— Ох! — вырвалось у поэта, потому что когти Омамы на сей раз и вправду вонзились ему в руку. Радослав едва не захихикал, и мне пришлось пнуть его под низким столиком, на котором лежали наши кейчины. От неожиданности он начал играть, и я вслед за ним, чтобы все решили, будто так и надо. И хотя мы снова играли «Весенний сев», я надеялась, что эта веселая мелодия ублаготворит не только самых сварливых из гостей, но и еще более сварливую хозяйку.
Но надежда не оправдалась. Хотя мы взяли слишком быстрый темп и едва не сбились в конце, поэт принялся превозносить наше исполнение. Он особо расхваливал мою грацию и очарование, не сознавая, что тем самым на веки вечные отлучает себя от нашего дома. Омаме не нравится, когда хвалят кого-то кроме нее да собранных ею диковин, вся заслуга которых лишь в том, что она же их выбирала.
Хотя странная гостья была здесь впервые, ей хватило мудрости понять это.
— Чушь! — заявила она небрежно. — Любая девица будет выглядеть мило и грациозно подле такого превосходного и редкостного инструмента, тем паче, если на ней столь дивное платье. Такое одеяние даже деревянную колоду превратит в красавицу. Хотя я изъездила эти острова вдоль и поперек, но нигде не встречала материи такой работы.
Мое платье было сшито из ткани, сотканной бабушкой-ткачихой, но Омама предпочла умолчать об этом. Она жестом приказала служанке подать гостье еще сладостей.
— Никто не сравнится с нашими ткачами в мастерстве и ловкости. Их творения воплощают самый дух земли. Их узоры взращены традициями и передаются из поколения в поколение. Разумеется, у меня трудятся лучшие из лучших, и ткань для платья Фениксвет я выбирала самолично. Кожа у нее землистая, но удачно подобранные цвета могут творить чудеса. Встань, дитя, и повернись.
Я чувствовала, что вся горю, и едва могла дышать. Не знаю, было это от гнева или от смущения, или еще от чего-то. Может быть, я была больна. Я заставила себя медленно подняться на ноги. Я стояла на циновке в самом центре залы, возвышаясь над сидевшими за столиками гостями.
— Взгляните на нее! — прокудахтала Омама. — Неуклюжая, как корова. По ней и не скажешь, что она мне родня. Право, в мое время нас учили манерам и осанке. Люди всегда отмечали, с каким изяществом я двигаюсь. Однажды на прогулке в саду стихотворец Нимбус сравнил меня с пионом, скользящим по дорожке, покинув свой стебель…
— Вы позволите? — промурлыкала чужеземка. Одним пальцем она коснулась материи моего платья. Когда она дотронулась до него, я почувствовала, как во мне что-то завибрировало, будто она задела туго натянутую струну. — Говорят, ткачи в ваших краях вплетают в свои ткани колдовство, но отдать его должно только по доброй воле.
Омама фыркнула.
— Что до этого… Право, не знаю. Но лишь недюжинным чарам под силу наколдовать лебедя из этого нескладного гадкого утенка! Довольно, дитя, садись. Вас интересуют ткани, досточтимая гостья? У меня есть несравненное собрание материй. Та, из которой сшито платье Фениксвет, лишь ветошь в сравнении с ними.
