— Ткани? — рассеянно отозвалась чужеземка, играя рубиновой серьгой. — О, нет. Меня более привлекают резные орнаменты и манускрипты. На островах у меня немало покупателей самых своеобычных вкусов. К чему бы им были ткани?
— Варвары, — пробормотала Омама себе под нос, так, чтобы все могли ее слышать.
Она махнула рукой нам с братом, будто прогоняла цыплят со двора. Мы поклонились, и, обернув свои инструменты особой тканью, удалились вместе с ними.
Выходя, я услышала, как чужеземка говорит:
— Любой кристалл, который выбрала досточтимая госпожа, несомненно, должен быть наилучшим.
Я была благодарна женщине с глазами зеленее лесного мха, что та пригладила взъерошенные перья Омамы, но отчего-то меня печалило, что она не удостоила меня похвалы.
*****
На следующее утро Омама послала за мной.
Она восседала на кушетке в окружении прекраснейшего убранства — драгоценных резных поделок из дерева и камня, изящных глазурованных ваз и даже урн из финифти, за спиной у нее ниспадали роскошные портьеры, а служанка закалывала последний локон в ее прическу и накладывала на лицо последние штрихи грима. Выглядела она так, будто ее саму превращали в произведение искусства.
— Дитя. — Присесть она мне не предложила, и я осталась стоять. — Я приняла решение. Ты проводишь слишком много времени в одиночестве или с братом. Отныне утренние часы ты будешь проводить со мной. Ты станешь читать мне вслух и вышивать, ибо твои умения достойны сожаления. Если у меня не будет гостей, ты будешь со мной обедать, а после, когда я немного отдохну, будешь смотреть, как я веду дела. Пришло тебе время узнать, как семья зарабатывает свои деньги. Ты ведь понятия не имеешь ни о торговле, ни о займах, ни о деловых связях. Ты ничего не знаешь об этом мире. Настала пора начинать.
Голова у меня кружилась, рот сам собой открылся, хотя я не издала ни звука, что было и к лучшему, потому что ее планы не оставляли мне времени для занятий музыкой, разве что когда она спит. А что до коммерции…
— Закрой рот, дитя, ты похожа на фаршированную форель. И скажи: «Спасибо, Омама». Не каждой девочке выпадает такая удача.
— Спасибо, Омама, — как попугай повторила я, хотя сердце билось у меня в груди, будто пойманная в силки птица. — А отец? Уж верно он мог бы сам учить меня вести дела.
— Ох… — Взглянув в зеркало, она гневно тряхнула головой и прикрикнула на державшую его служанку. — Не глицинию, идиотка!
Та вспыхнула, но Омама этого даже не заметила, будто только она одна могла что-то чувствовать.
— Твой отец нынче очень занят. Теперь, когда он выполняет важную работу, едва ли он сможет тратить на тебя время.
— Но папа всегда учил меня!
Я зашла слишком далеко. С Омамой нельзя спорить.
— Учил чему? — гневно воскликнула она. — Учил тебя неуважению? Учил попусту тратить время? Или размениваться на бесплодное легкомыслие, на дрянное мещанское ремесло, как никчемное семейство твоей матери? — Она брызгала слюной и шипела как змея. — Только посмотри на себя — уродливая как смертный грех, стоишь здесь и хватаешь ртом воздух, как брошенная на берег рыба. Посмотрите на нее! — приказала она служанкам. — Дети должны быть благословением, но мои — это ходячее проклятие, вроде этой! Чего ждать от той, что родилась среди отбросов? Вишь ты, дочь торговца была недостаточно хороша для него! Ему надо было пойти против моей воли и жениться на отребье, чтобы дать жизнь такому же отребью.
— Вы попусту тратите время, — раздался в дверях мелодичный голос.
Это была вчерашняя чужестранка — высокая женщина, собиравшая редкости. Как она оказалась здесь, если за ней не посылали?
— Простите меня… я рано, не так ли? Но мне так хотелось увидеть хрустальную черепаху. А вместо того я вижу, как вам досаждает неблагодарная родня.
Омама горько рассмеялась.
— Я — и попусту трачу время?
— Боюсь, что так. — Женщина проскользнула в комнату, будто приглушенный напев. Сегодня она была одета, как принято у нас: миткалевое серое платье, в ткань которого были вплетены изумрудные нити, поблескивающие при каждом движении, подвязанное кушаком с узором из морских раковин. Ее пышные волосы были аккуратно зачесаны и заколоты двумя длинными шпильками, увенчанными такими же раковинами. Казалось, она принесла в комнату дуновение прохладного ветра, и я почувствовала, что снова могу дышать. Хотя она продолжала оскорблять меня: — Дети рождаются, чтобы разбивать сердца своих родителей. Я именно так и поступила. Мудрость для них не более заразна, чем простуда для камня.
Омама рассмеялась, и все в комнате перевели дух.
— Здесь вы правы. У этой девчонки вместо мозгов и есть камни.
Женщина пожала плечами.
— А чего вы хотите? Девочки, пока они молоды — это бич божий. — Она произнесла это так, будто сама была такой же старой, как Омама, хотя это было далеко не так. — К счастью, мисс Фениксвет само изящество, а это дорогого стоит.
