Почти все присутствовавшие тогда у нас уже были ему знакомы, но он, видимо, был сконфужен и не вмешивался в общий разговор. Все старались занять его, чтобы уничтожить его застенчивость и показать ему, что он член кружка. С этого вечера Достоевский часто приходил вечером к нам. Застенчивость его прошла, он даже выказывал какую-то задорность, со всеми заводил споры, очевидно из одного упрямства противоречил другим. По молодости и нервности, он не умел владеть собой и слишком явно высказывал своё авторское самолюбие и самомнение о своем писательском таланте. Ошеломлённый неожиданным блистательным первым своим шагом на литературном поприще и засыпанный похвалами компетентных людей в литературе, он, как впечатлительный человек, не мог скрыть своей гордости перед другими молодыми литераторами, которые скромно выступили на это поприще с своими произведениями. С появлением молодых литераторов в кружке беда была попасть им на зубок, а Достоевский, как нарочно, давал к этому повод своею раздражительностью и высокомерным тоном, что он несравненно выше их по своему таланту. И пошли перемывать ему косточки, раздражать его самолюбие уколами в разговорах; особенно на это был мастер Тургенев — он нарочно втягивал в спор Достоевского и доводил его до высшей степени раздражения. Тот лез на стену и защищал с азартом иногда нелепые взгляды на вещи, которые сболтнул в горячности, а Тургенев их подхватывал и потешался…» [Д. в восп., т. 1, с. 218]
Панаева была общепризнанной красавицей. Достоевский впоследствии в «Преступлении и наказании» «одарит» её именем и некоторыми чертами лица красавицу Авдотью Раскольникову: «Она была бледна, но не болезненно бледна; лицо её сияло свежестью и здоровьем. Рот у ней был немного мал, нижняя же губка, свежая и алая, чуть-чуть выдавалась вперёд, вместе с подбородком, — единственная неправильность в этом прекрасном лице, но придававшая ему особенную характерность и, между прочим, как будто надменность. Выражение лица её всегда было более серьёзное, чем весёлое, вдумчивое; зато как же шла улыбка к этому лицу, как же шёл к ней смех, веселый, молодой, беззаветный!..»
Достоевский, до этого не знавший женской любви, впервые увлёкся именно Панаевой, но «роман» его не был продолжителен и уместился между строками двух писем к М. М. Достоевскому. 16 ноября 1845 г. он писал брату: «Вчера я в первый раз был у Панаева и, кажет<ся>, влюбился в жену его. Она умна и хорошенькая, вдобавок любезна и пряма донельзя…» А уже 1 февраля 1846 г. признаётся-констатирует: «Я был влюблён не на шутку в Панаеву, теперь проходит…»
Достоевский быстро понял, что на взаимность ему рассчитывать не приходится — у Панаевой в самом разгаре был роман с Некрасовым, да и без того поклонников хватало.
<p>Панов Михаил Михайлович</p>(1836–1897)
Московский фотограф, автор фотопортрета Достоевского, сделанного 9 июня 1880 г., после «Пушкинской речи». А. Г. Достоевская вспоминала: «Рассказывал мне Фёдор Михайлович и о том, что на следующее утро к нему приехал лучший тогдашний московский фотограф, художник Панов, и упросил Фёдора Михайловича дать ему возможность снять с него портрет. Так как муж мой торопился уехать из Москвы, то, не теряя времени, отправился с Пановым в его фотографию. Впечатления вчерашних знаменательных для Фёдора Михайловича событий живо отпечатлелись на сделанной художником фотографии, и я считаю этот снимок художника Панова наиболее удавшимся из многочисленных, но всегда различных (благодаря изменчивости настроения) портретов Фёдора Михайловича. На этом портрете я узнала то выражение, которое видала много раз на лице Фёдора Михайловича в переживаемые им минуты сердечной радости и счастья…» [Достоевская, с. 387] Очень одобрительно отзывался об этом фотопортрете писателя художник И. Н. Крамской и сопоставлял его по силе художественной выразительности с известным портретом кисти В. Г. Перова.
<p>Панов Фёдор Андреевич</p>(1804–1870)
