Важным фактором эмансипации европейского еврейства явилось и то, что включившееся в движение Хаскала евреи были не только потребителями европейской культуры, но и сами стремились участвовать в актуальном процессе ее развития. Вскоре наиболее талантливые деятели культуры, вышедшие из еврейской среды, стали играть заметную роль в искусстве, науке и литературе. Во второй трети XIX века в культурной и общественной жизни Парижа, Вены, Берлина и Праги самое активное участие принимали аккультурированные еврейские элиты[224]. Из русских писателей-классиков активные дружески-деловые отношения с представителями западноевропейских литературных кругов, в том числе и с эмансипированными еврейскими интеллектуалами из этой среды, поддерживали Иван Тургенев, Лев Толстой, Федор Тютчев. Достоевский однако же такого рода знакомств не водил.
Широкое участие эмансипированных евреев в экономической, научной и культурной жизни западноевропейских стран поощрялось их правящими кругами[225], но, одновременно, встречало резкое недовольство всех консервативных слоев населения, особенно клерикалов. Выразителями антиеврейских настроений на политической сцене выступали всякого рода националисты и христианские догматики. В семидесятых годах XIX в. в только что объединенной Бисмарком в империю Германии (Второй Рейх) развернулась жаркая полемике по «еврейскому вопросу»[226]. Именно в это время для характеристики отношения христиан к евреям-иудаистам стали использоваться такие понятия, как антисемитизм и его антоним — филосемитизм. Оба эти понятия появились практически одновременно. Немецкий журналист Вильгельм Марр — политический анархист и страстный борец против еврейского засилья, впервые употребил термин «антисемитизм» взамен аналогичных ему понятий «антииудаизм» и «юдофобия» в своем памфлете «Путь к победе германства над еврейством» («Der Weg zum Sieg des Germanenthums über das Judenthum», 1880 г.)[227].
Выражение «антисемитизм», несмотря на его псевдонаучность — семитами Марр считал лишь «расовых» евреев (sic!) — прочно вошел в международную политико-публицистическую лексику. Повсеместно используется оно и в работах, касающихся отношения Федора Достоевского к евреям, хотя с точки зрения соблюдения лексических норм того времени, здесь следовало бы употреблять понятия «антииудаизм» и «юдофобия». В нашей книге, во избежание каких-либо разночтений, мы используем все эти три термина как взаимозаменяемые синонимы (sic!).
Ситуация в Австро-Венгерской и Германской империи, где евреи, хотя и были практически уравнены в правах с христианами и официально считались «немцами Моисеева закона»[228], была далека от оптимистической картины религиозно-национальной терпимости. Напротив, в антисемитизме не видели ничего зазорного. Политические партии, газеты, профсоюзы с гордостью называли себя антисемитскими, поднимали антисемитизм как флаг, даже если их основная программа и цели были куда шире еврейского вопроса. Антисемитизм вместе с национализмом, антикапитализмом и христианской религиозностью[229] являлся частью национальной самоидентификации консервативных движений, напуганных ростом капитализма [KARP-SUTCLIFFE]. Можно смело утверждать, что в середине ХХ в., практически одновременно, в странах Западной Европы и Российской империи
мифический еврей, вечный конспирологический враг христианской веры, духовности и избавления <…> появился, чтобы служить козлом отпущения за <все недостатки> секулярного индустриального общества[230].
Отзвуки такого рода настроений звучат, например, в следующем поэтическом отрывке из поэмы Николая Некрасова «Балет» (1866):
В Российской империи 1860-Х-1870-Х гг.:
