Обращаясь к «Письму Ф. М. Достоевскому», надо, конечно, учитывать тот факт, что его автор — видный западник 40-х годов — прошел в последующие десятилетия заметную эволюцию в сторону славянофильства. Уже в конце 50-х гг. он взял под защиту крестьянскую общину, а в начале 60-х увидел в русском народе «народ будущего», противопоставляя «мужицкое царство», созданное в России освобождением крестьян, «развращенной междоусобицами Европе». Отказавшись от гегельянства, он пересмотрел к середине 60-х гг. свою первоначальную, либерально-западническую концепцию русской истории и оставил идею неизбежного схождения путей исторического развития России и Европы. Тем не менее Кавелин был «своим» в редакционном кругу «Вестника Европы», регулярно печатаясь в журнале. Но полному единству его взглядов и идейной позиции, которую занимала редакция журнала, препятствовали как минимум два обстоятельства: кавелинский политический индифферентизм и расположенность к славянофилам.
Кавелин начал статью с признания, от которого и поспешила отмежеваться редакция «Вестника Европы». Он прямо сказал, что Пушкинская речь Достоевского произвела «потрясающее впечатление» на самые различные фракции общественной мысли, а в полемике с А. Д. Градовским автор «Дневника писателя» с «необычным талантом, всегдашнею искренностью и глубоким убеждением» не только поставил, но и поднял «на степень общечеловеческих» такие вопросы, которые назрели «в умах и сердцах мыслящих людей в России». Эта оценка звучала явным диссонансом к предыдущим высказываниям журнала о Достоевском. Не мог, конечно, не вызвать симпатию у Кавелина примирительный по отношению к западникам пафос комментария к речи о Пушкине, которым открывался августовский «Дневник писателя». Но в полемической части «Дневника» господствовал уже антилиберализм — и это было неприемлемо для Кавелина. К тому же в своей критике Градовского Достоевский был мало убедителен, повторяя «все ту же старую аргументацию славянофилов, которая едва ли кого удовлетворит теперь» [ВЕ. 1880, № 11. С. 441]. Рефрен «подобно славянофилам сороковых годов» звучал в кавелинской статье с очевидным негативным оттенком. Основной русский (и общечеловеческий) вопрос Кавелин формулировал так же, как и Достоевский: «Что важнее и существеннее, что должно быть поставлено на первый план: личное, нравственное совершенствование или выработка и совершенствование тех условий, посреди которых человек живет в обществе» [там же, с. 432]. Этот вопрос, полагал Кавелин, разделил в свое время славянофилов и западников, и «как ни разветвлялись славянофильское и западническое воззрения, как ни видоизменялись и ни сближались они некоторыми своими ветвями, все-таки основной тон их различия, обозначенный выше, удержался и до сих пор» [там же]. Тезисом о «всеевропейском и всемирном» назначении русского человека Достоевский оправдал петровские реформы и устранил, таким образом, одну из главных причин противостояния славянофилов и западников. Примирительный пафос речи Достоевского нашел вполне сочувственный отклик у Кавелина («пора, давно пора!»). Проблема соглашения исходных принципов, от которых отправлялись славянофилы и западники, «живо занимала» его в последние годы. Старое славянофильство и западничество, на его взгляд, сошли со сцены. Продолжение полемики между «новыми», как их называл Кавелин, славянофилами и западниками (к последним он относил редакцию «Вестника Европы») тем более не имело смысла. Признавая вполне актуальной идею примирения партий, Кавелин в то же время полагал, что путь к искреннему согласию лежит только через «откровенное и прямое» объяснение между ними по всем пунктам остающихся разногласий. Именно эту задачу и должен бы выполнить ответ Достоевскому. Первое возражение автору «Дневника писателя» касалось понимания им «взаимных отношений у нас простого народа и образованных слоев общества». «Подобно славянофилам сороковых годов, вы видите живое воплощение возвышеннейших нравственных идей в духовных качествах и совершенствах именно крестьянства, которое осталось непричастным отступничеству от народного духа, запятнавшему будто бы высшие, интеллигентные слои русского общества», — писал Кавелин [там же, С. 433–434]. Возвращение к тезисам славянофильско-западнической полемики сорокалетней давности выглядело, с точки зрения Кавелина, анахронизмом по нескольким причинам, во-первых, взгляды славянофилов и западников 40-х годов не исключали, а «пополняли» друг друга: «западники желали видеть общечеловеческие идеалы осуществленными в России; славянофилы желали, чтобы общечеловеческие идеалы не были России навязаны, а были осуществлены свободным почином, свободною деятельностью русского народа». Во-вторых, оба течения общественной мысли не избежали заблуждений. Западники смешивали и смешивают общечеловеческое с европейским, принимая последнее за первое. Славянофилы, выставив требование самостоятельного развития, впали в столь же серьезную ошибку: начали искать основные черты русского национального характера до того, как он сложился. И, наконец,
возобновление «старого спора» не имело смысла по той причине, что жизнь «опровергла» оба направления [там же, С. 436–438]. Реальным, таким образом, оставалось деление русской мысли на тех, кто видел панацею в перестройке общественных учреждений, и тех, кто делал ставку исключительно на нравственное возрождение. Было бы ошибочным, считал Кавелин, рассматривать эти течения как непримиримо враждебные, взаимоисключающие. Кавелин делал очень важное признание: оказывается, он давно уже подходил у мысли о том, что «коренное зло» европейских обществ, не исключая русского, заключалось «в недостаточном развитии и выработке внутренней, нравственной и душевной стороны людей». Именно поэтому он не мог не симпатизировать славянофилам, поставившим на первый план вопрос о внутренней, нравственной правде и соединившим его с надеждами на великую будущность России и славянства. Громадный успех речи Достоевского объяснялся прежде всего тем, что писатель продолжил эту линию. Но, сказав о своем новом понимании нравственной правды в жизни общества, Кавелин оставался в убеждении, что нравственное совершенствование не заменяет гражданских идеалов, а лишь дополняет их. Не менее принципиальным для него был вопрос о содержании нравственного идеала, степени его выработанности и укорененности в народе. Здесь Кавелин резко расходился с Достоевским. Отсюда, собственно, и начинается полемика с ним. Вдохновлявший автора «Письма» идеал «мужицкого царства» отнюдь не мирил его с попытками идеализировать религиозно-нравственный облик простого народа. Он нашел немало убедительных контрдоводов, разрушавших чисто славянофильское убеждение Достоевского в несравненной высоте нравственных качеств русского народа и его исключительном духовном единстве. Очевидная для Кавелина невыявленность духовной сущности русского народа заставляла его с недоверием отнестись и к основной мысли славянофилов и Достоевского, «будто мы пропитаны христианским духом». Свидетельством недостаточно глубокого проникновения христианства в повседневную жизнь народа являлось то, что оно усваивалось, как правило, с чисто внешней, обрядовой стороны, и то, что улучшение мирских порядков проходило мимо Церкви и ее влияния. Оба эти явления имели одну причину — отрешенность восточного христианства от мира. Католичество и протестантизм, напротив, воплотили другую, деятельную, преобразовательную сторону христианства, но не избежали, как и православие, односторонности, забыв о внутреннем, нравственном мире человека. Однако критикуя европейца за то, что он целиком отдался «выработке объективных условий существования» и забыл о «субъективной стороне», Кавелин не мог согласиться с полным осуждением западного христианства и видел в этом свое принципиальное расхождение со славянофилами и Достоевским. «Вы сами себе противоречите, преклоняясь перед европейской наукой, искусством и литературой, в которых веет то же дух, который породил и католичество, и протестантизм. Идя последовательно, вы должны, отвергнув одно, отвергнуть и другое: середины здесь нет и быть не может» [там же, С. 447–448].
«Письмо Ф. М. Достоевскому» завершалось критикой «теоретических оснований» позиции писателя. Ставка на нравственность как единственную основу общественного устроения казалась Кавелину ошибочной в силу того, что действие нравственного начала не могло выйти за пределы внутреннего мира, души «единичного человека. Так называемая «общественная нравственность» являла собой, считал он, мир общественных идей, общественных идеалов, которые имели своим источником не нравственное самосовершенствование людей, а всего лишь «реальную необходимость устроить их сожительство в обществе так, чтобы всем и каждому из них было по возможности безопасно, спокойно, свободно и вообще хорошо жить и заниматься своим делом» [там же, С. 451–452]. Идеал абсолютно нравственного общества, все члены которого жили бы «по внушению совести», был просто недостижим. Нравственный монизм Достоевского оказывался совершенно неукорененным в реальной действительности и выглядел не менее односторонним, чем попытки усовершенствовать общественную жизнь только реформированием учреждений. «Вестник Европы» в полемике c Ф. М. Достоевским (1880–1881 гг.).
От «добровольцев русской мысли» требовался выход из взаимоисключающих односторонностей. Долгожданное примирение направлений могло состояться только на основе синтеза двух начал, к которым тяготели в отдельности славянофильство и западничество. «Правильный, полный анализ приводит, мне кажется, к тому заключению, что образцовая общественная жизнь слагается из хороших общественных учреждений и из нравственно развитых людей», — подытоживал свой спор с Достоевским Кавелин [там же, С. 454]. Материалы «записных тетрадей» Достоевского 1880–1881 гг. говорят о том, что он серьезно готовился к отпору Кавелину, причем такому, какой не предполагал ни малейших уступок противнику. По всей видимости, ответ Кавелину должен был занять главу февральского выпуска «Дневника писателя» 1881 г. и превратиться <…> «в принципиальный спор по всем узловым злободневным проблемам не с одним Кавелиным, но со всей "либерально-европейской” партией» [ДФМ-ПСС. Т. 28. С. 323]. Этому замыслу Достоевского не суждено было сбыться. Писатель умер 28 января (9 февраля) 1881 г.
В <…> статье Е. И. Утина «Сатира Щедрина. Очерки из современной литературы» [ВЕ.1881. № 1. С. 305–306] именно этот писатель был провозглашен «законным вождем современной литературы» и противопоставлен Достоевскому. Влияние Достоевского на общество, «ослепленное его талантом», автор статьи определял как «вредное», в то время как Салтыков-Щедрин, находясь «на противоположном полюсе подобного влияния», оказывал своим сатирическим даром «безусловно благотворное воздействие». Достоевский был опасен «порядочно обскурантным миросозерцанием», «проповедью самодовольного квиетизма», облекавшимися им «в смутные и потворствующие самым дурным инстинктам общества идеи “нового слова” и “всечеловечества”» [КИТАЕВ (I). С. 41–43].
