стоит присмотреться к понятию «народ» у Достоевского, а это одно из центральных понятий в его дискурсе. Кто это? Крестьяне, православные? Нет, народ Достоевского — сосредоточение всех положительных качеств, всех надежд. Это не отдельные люди, а некий обобщенный социальный субъект, который, с одной стороны, обуржуазивается («Русский человек, — отмечает Достоевский, — после реформ Александра II поддался разврату стяжания, цинизма, материализма»), с другой — переживает свое падение («Обстоятельствами всей почти русской истории народ наш до того был предан разврату и до того был развращаем, соблазняем и постоянно мучим, что еще удивительно, как он дожил, сохранив человеческий образ, а не то, что сохранив красоту его. Нет судите наш народ не по тому, чем он есть, а потому, чем желал бы стать»[284], а с третьей стороны — народ способен на пробуждение и возрождение. Даже может указать путь Европе. Критикуя известного российского историка и общественного деятеля<«западника»> Грановского, Достоевский пишет: «Для него народ наш — лишь косная масса, — и что же: мы все ведь тогда ему и поверили <…> не историку бы Грановскому не знать, что народам дороже всего — иметь идеалы и сохранить их…»[285]. «Ну какой в самом деле наш народ протестант и какой немец? И к чему учиться по-немецки, чтобы петь псалмы? И не заключается ли все, все, что ищет он, в православии? Не в нем ли одном и правда и спасение для народа русского, а в будущем и для всего человечества? Не в православии ли одном сохранился божественный лик Христа во всей чистоте?»[286].
<…> Достоевский в своих дневниках, действительно, с одной стороны, постоянно критикует Европу, конкретно, как бы мы сегодня сказали, за отсутствие духовности, понимаемой в духе православия (как будто католичество и протестантство — не христианство и не духовность), а также за наличие буржуазных рыночных отношений. Не раз в «Дневниках писателя» Достоевский прохаживается по поводу расчетливых мелких буржуа, кулаков, жидков и даже немцев, эксплуатирующих русский народ. С другой стороны — он вынужден признать на Западе высокую культуру труда, вообще высокую культуру[287]. С третьей стороны, Достоевский отлучает Россию от Европы (Россия, пишет он, представляет собой совсем самостоятельный организм, на Европу не похожий). С четвертой, как мы видели выше, объединяет Россию с Европой. В-пятых, почему-то утверждает, что основной тренд социального развития в мире идет в направлении приобщения к православию. В июньском разделе «Дневников писателя» Достоевский в частности пишет: «Русской душе европейская культура всегда была ненавистна, поэтому русские примыкали к самому левому, революционному, лагерю, т. е. становились борцами против Европы <…> Россия — не Европа…давно уже есть в России в зародыше и в возможности, но не в революционном виде, а в том, в каком и должны эти идеи всемирного человеческого обновления явиться: в виде божественной правды, в виде Христовой истины, которая когда-нибудь да осуществиться же на земле и которая всецело сохраняется в православии»[288]. «Кончится буржуазия и настанет Обновленное человечество. Оно поделит землю по общинам и начнет жить в Саду. “В саду обновится и Садом выправится”[289]. Заметим, опять обобщенные конструкции — всемирное обновление, Христова истина, Сад и прочее, призванные, вероятно, разрешить мучавшие Достоевского мечты и желания лучшей жизни для всех россиян.
Наконец, непонятно, каким образом Достоевский истолковывает культурный раскол России? Так он пишет о возрастающей оторванности одной России от другой, которая началась еще в Петровское время, где стал складываться необычайное упрощенный взгляд высшей России на Россию народную. При этом, с одной стороны, Достоевский говорит о «непосредственном соприкосновении с народом», с другой — солидаризируется с царем и правительством, утверждая, что «наш верх сам стал демократичен или вернее народен», но разве «верх» — это не высшая Россия? Демократичность верхов Достоевский видит, во-первых, в том, что крестьян освободили не в результате бунта, а сверху добровольно, во-вторых, с землей. «Нет-с освободили мы народ с землей не потому, что стали культурными европейцами, а потому, что, сознали в себе русских людей с царем во главе, точь-в-точь как мечтал сорок лет тому помещик Пушкин, проклинавший в ту именно эпоху свое европейское воспитание и обратившийся к народным началам»[290]. Хотя известно, например, что, выступая перед московским дворянством по случаю своего восшествия на престол, Александр Второй заявил: «Лучше начать уничтожать крепостное право сверху, нежели дождаться, когда оно начнет само собой уничтожаться снизу». И он его уничтожил [РОЗИН].
