Итак, в жарких публицистических дискуссиях, шедших в печати с начала 1860-х годов вплоть до Великой русской революции, «народ» = «русский народ» для всего правоохранительного лагеря — как официоза, так и славянофилов и почвенников, понимался как культурно-языковая общность на основе православия. В то же время для их оппонентов — революционных демократов, народников, либералов-«западников» и, конечно же, социалистов всех мастей, это понятие подразумевало угнетенный общественный класс. И хотя при этом и у этих мыслителей речь шла исключительно о «русском народе», его культурно-религиозная специфика ими, как правило, игнорировалась.
Напомним здесь, что одним из парадоксов русской государственности является тот уникальный исторический факт, что на протяжении добрых 200 лет на престоле Российской империи находились чистокровные немцы, заявлявшие себя после принятия православия «истинно русскими» людьми. В первой русской революционной песне для народных масс, сочиненной декабристом К. Рылеевым, с самого начала акцентируется внимание на чужеродности царской власти:
Вполне возможно, что отсутствие кровной общности являлось своего рода комплексом неполноценности у последних царей из династии Романовых. Это, в свою очередь, служило для них стимулом в личном плане чрезмерно манифестировать великодержавный русский национализм, который их правительствами был превращен в один из краеугольных камней общегосударственной политики.
Если абсолютное большинство представителей правоконсервативного лагеря составляли этнические русские и, особенно в высших эшелонах власти, российские немцы, то в либерально-демократическом лагере, напротив, было немало инородцев, в том числе и евреев. Эти деятели, естественно, радели за интересы не только обездоленных русских, но и народов, к коим принадлежали по своему рождению.
Консерваторы-охранители отторгали миллионные массы инородцев, либералы и особенно социалисты, напротив, их всячески привечали. Т. о., становится очевидным, что в своем охранительном русофильстве и православном шовинизме царизм, привечаемые им почвенники и другие национал-патриоты, заложили мину замедленного действия под фундамент русской империи, которая и взорвалась в феврале 1917 года. Примечательно в этой связи, что в романе «Бесы», считающимся, по мнению горячих поклонников Достоевского, произведением профетическим, прямо предсказавшим Великую русскую революцию и все ее эксцессы, участие инородцев (в видении всего право-монархического крыла русской эмиграции, национал-социалистов и советских почвенников — определяющее, особенно в части еврейства), никак не акцентированно.
С середины ХIХ в. начинается резкий рост национального самосознания у малых народов, входящих в состав европейских империй (поляки, итальянцы, украинцы, словенцы, словаки, чехи, венгры, хорваты, финны), сопровождающий борьбой, часто вооруженной (Польша, Италия), за национальную независимость. «Славянское возрождение», возникшее в среде славянских народов, находившихся под властью германцев, австрийцев и турок, было одним из таких движений. Как писал
А. Н. Пыпин:
…славянское движение, очевидно, непохоже на национальное движение немецкое или итальянское; это есть стремление объединить не народ, а целое племя — в таком роде, как если бы, например, явилось стремление объединить латинское племя (была и действительно речь о «панлатинизме») или если бы германство возымело намерение слить с собою Голландию, Данию и Скандинавию [КАЦ-ОДЕС. С. 10].
В этой грозовой военной ситуации Достоевский выступал ревностным поборником имперской идеи панславизма. Выдвигая в своей политической публицистике экспансионистский проект создания под эгидой Российской империи единого славянского мира, он одновременно проповедовал славянофильское и братское учение, провозглашавшее справедливость и любовь ко всем и равенство всех [НИДЕРЛЕ. С. 461].
