Мечты Достоевского о братстве всех народов во Христе, в котором, напомним еще раз, «Несть ни эллина, ни иудея» (Кол. 3:11), в его декларациях самым парадоксальным образом сочетались с идеей о национальной исключительности русского народа, бездоказательной истовой убежденностью, что
русская душа, что гений народа русского, может быть, наиболее способны, из всех народов, вместить в себе идею всечеловеческого единения, братской любви, трезвого взгляда, прощающего враждебное, различающего и извиняющего несходное, снимающего противоречия [ДФМ-ПСС. Т.26. С. 131].
Такого рода манифестация русской исключительности встречала резко негативную реакцию, не только со стороны трезвомыслящих русских интеллектуалов, но и иностранцев, не склонных восхищаться эксцессами русского мифопоэтического мышления:
Известный исследователь русского романа, в то время секретарь французского посольства в Петербурге виконт Мельхиор де Вогюэ неоднократно встречался с Достоевским в салоне С. А. Толстой, который напоминал парижскому дипломату гостиные Сен-Жерменского предместья. Он отмечает в своем дневнике 1880 г. «спор с Достоевским». «Любопытный образчик русского одержимого, — записывает он, — считающего себя более глубоким, чем вся Европа, потому что он более смутен. Смесь “медведя” и “ежа”. Самообольщение, позволяющее предвидеть, до каких пределов дойдет славянская мысль в ее ближайшем большом движении. “Мы обладаем гением всех народов и сверх того русским гением, — утверждает Достоевский, — вот почему мы можем понять вас, а вы не в состоянии нас постигнуть”»… [ГРОССМАН-ЛП (I). С. 146].
Рассматривая Федора Достоевского как одного из самых авторитетных теоретиков русского национализма, автора термина «русская идея»[327], ставшего в ХХ в. очень популярным и до сих пор являющегося предметом жарких дискуссий [МЬЁР], еще раз подчеркнем, что
