Опущенная нами последняя часть письма Ковнера касается двух его произведений, которые он успел написать, находясь в заключении.
Два письма необычного «Бутырского сидельца», произвели на Достоевского сильнейшее впечатление. Особенно, можно полагать, взволновала его — человека с комплексом «недооцененного писателя», высочайшая оценка Ковнером его беллетристики, которую тот, будучи известным литературным критиком, поставил на самое первое место в ряду таких знаменитых писателей, как Тургенев, Гончаров и Толстой. Более того, Ковнер, заявил, что особенно ценит те произведения Достоевского, «которые и публика, и критика недолюбливает, в том числе «последние Ваши романы, <которые они называют> скучными» (sic!)[438].
Без сомнения, Ковнер, обращаясь к Достоевскому, преследовал еще и цель обрести в его лице влиятельного протеже, который дал бы ход для двух его произведений, что он «успел написать, сидя в замке»[439]. Однако, стремясь сойтись с Достоевским, которого как либеральный демократ он раньше критиковал в печати, Ковнер в то же время
счел возможным, <…> задать ему несколько неприятных вопросов и, более того, <…> решил <…> вступиться перед Достоевским за российских евреев. С недоумением и горечью он обращался к почитаемому им человеку с вопросами о причинах его нескрываемой неприязни к евреям, упрекал его в необъективности и предвзятости, обвинял в незнании жизни и истории еврейского народа. Он полемизировал с высказываниями Достоевского о роли евреев в России, стремился опровергнуть обвинения в их адрес. И без стеснения спрашивал, как согласуется вражда Достоевского к еврейству с его проповедью христианской любви и христианскими принципами.
Эти вопросы и упреки, видимо, столь задели писателя, что он счел необходимым дать на них ответ в своем письме [ГУРЕВИЧ].
В своем втором письме от 28 января 1877 г. Ковнер с позиций агностика-позитивиста вступает в дискуссию на тему о существовании Бога, души «и проч., и проч., и проч.» со страстным христианином Достоевским[440].
