В этом же году с еврейской улицы последовало еще одно обвинение Достоевского в антисемитизме — со стороны еврейского историка и общественного деятеля Семена Дубнова. Однако навряд ли его высказывание было замечено кем-то, кроме немногочисленных читателей сборника, в котором была опубликована эта статья[511]. Да и статья Горнфельда в [ЕЭБ-Э] не вызвала дискуссии в среде тогдашней литературной общественности.
Следующая публикация, касающаяся антиеврейских настроений Достоевского, появилась в российской прессе по прошествии аж четырнадцати лет — в 1924 году (!). В этот траурный для молодой страны Советов год[512] Леонид Гроссман — уже известный в кругу историков литературы как «достоевсковед № 1»[513], выпустил в свет уникальный труд — книгу «Исповедь одного еврея». В ней вниманию читателей был представлен очерк жизни одной незаурядной, но давно забытой личности — еврейского просветителя и русского литературного критика-шестидесятника А. Г. Ковнера. Вместе с ним в книге была опубликована и переписка Ковнера с Достоевским, послужившая основанием для его знаменитых статей по «еврейскому вопросу» в «Дневнике писателя» (см. Гл. VII).
В конце книги Л. Гроссман поместил как приложение статью «Достоевский и иудаизм», продолжив, таким образом, разговор на тему «Достоевский и евреи», начало которому положил Горнфельд.
В этой статье, выделяя публичные заявления Достоевского, что он-де лично не является и никогда не являлся «ненавистником евреев как народа, как нации», Гроссман одновременно выказывает мнение, что:
