Достоевский и евреи полностью

Тезис о ветхозаветном профетизме Достоевского, являющийся сегодня общепринятой точкой зрения, был сформулирован философами «Серебряного века»: Шестовым, Бердяевым и др. В наше время выдвинута смелая гипотеза о том, что Достоевский даже интересовался Талмудом и не мог якобы не знать об основных этических принципах, сформулированных в нем еврейскими мудрецами. Мол-де, «антижертвенная концепция романа «Преступление и наказание» в целом ряде моментов перекликается с этической программой Талмуда [КУРГ][515].

Тему об отношении Достоевского к евреям впервые на высокий уровень метафизического дискурса поднял младший представитель плеяды мыслителей «Серебряного века» — русско-еврейский философ неокантианец Аарон Штейнберг. Он же автор одной из первых двух книг о Достоевском[516], появившихся русском Зарубежье — «Система свободы Достоевского» (Берлин: «Скифы», 1923).

C книгой Гроссмана «Исповедь одного еврея» Штейнберг был к этому времени уже знаком, т. к. ее упоминает[517]. Более того, он повторяет ряд сформулированных в ней тезисов, давая им, однако, свое собственное метафизическое осмысление. Впрочем, никаких прямых высказываний или комментариев касательно работ советского достоевсковеда Леонида Гроссмана в опубликованных трудах и записках Штейнберга не обнаружено.

Как мыслитель Аарон Штейнберг являет собой уникальный примером русско-еврейского культурного синтеза, ибо он — единственный философом-иудей[518] в плеяде выдающихся русских мыслителей «Серебряного века»[519]. Оказавшись в начале 1920-х гг. в эмиграции «Штейнберг сблизился с деятелями русско-еврейской культуры: философами, критиками, историками, писателями, с немецкими евреями-интеллектуалами. Но оставался при этом верным «русской национальной идее»[520] — в том смысле, как ее сформулировал Достоевский. Она была для него метафизическим понятием, которое позволяло, по его мнению, утвердить своеобразие каждого народа как элемента целого, человечества.

Однако из книги «Системы свободы Достоевского», — внимательно прочитанной и одобренной такими видными мыслителями, как Л. Карсавин, Л. Шестов, К. Ясперс[521], вопрос об отношении Достоевского к еврейству был исключен. К нему философ обратился в 1928 году, поместив в третьем берлинского журнала «Скифы, а затем парижского журнала «Версты» пространное эссе «Достоевский и еврейство», явившее своего рода продолжением его полемики по «еврейскому вопросу» с философом Львом Карсавиным: