Отношения Штейнберга со Львом Карсавиным <…> были непростыми. Карсавин ввел в еврейский вопрос нечто революционное: провозгласил необходимость крещения русских евреев и их последующего вхождения во вселенскую православную церковь. Как и простой народ, он называл власть в России еврейской, точнее, «жидовской», а свое отрицательное отношение к евреям считал за смелость по отношению к этой власти. Но древнегреческие глаза Карсавина излучали «добротолюбие», он вечно тянулся к чему-то новому, он завидовал тому, что Штейнберг читает Ветхий Завет в оригинале, он любил и умел спорить! «По его мнению, я был больше русским, чем кем-либо другим». Штейнберг отвечал тонко и убийственно: «Это поэтам или критикам поэтов можно говорить, а не мудрецам и философам, как вы, Лев Платонович. Какой же я русский? Суть русского человека — православие. Как же я могу быть больше, чем я есть?» Диалог как способ взаимопонимания они принимали оба. «.Мы сходились на том, что люди должны интересоваться друг другом, что все мы создания Господни, все мы под Провидением, все мы под Б-гом». Национальный вопрос продолжал разделять их, но личные отношения остались уважительными и плодотворными. Когда в эмиграции разгорелась полемика по еврейскому вопросу (1927–1928 годы), то самым ярким выступлением стал «Ответ Карсавину» А. Штейнберга <Версты. 1928. № 3>. Речь в нем шла о статье православного философа «Россия и евреи». Карсавин предложил остановить «разложение» «периферийного» (потерявшего связи со своим народом) еврейства, «инкорпорировав» его в православие. Штейнберг, активно развивавший и поддерживающий еврейскую культуру, еще более уверился в том, что он должен отстаивать свою национально-религиозную идентичность. Он ответил сначала лаконично: «Я не только не верю в обращение Израиля, но считаю, что и верующий в это обращение христианин обнаруживает тем самым лишь некоторую неполноту собственной веры в Бога. Вы покушаетесь отобрать у “врага” заодно и Бога, и Библию. <…> Если христианство может примириться с еврейством только на основе таких экспроприаций, — давайте лучше по старинке». Но, желая продолжить диалог, Штейнберг предложил журналу написанную ранее статью «Достоевский и евреи»[522], и оба текста, публицистический и литературоведческий, стали наиболее важными в этой полемике [ПОРТНОВА (IV)].
Будучи убежден, что:
Господствующее представление о Достоевском как о стороннике столь распространенного во второй половине XIX века антисемитизма поверхностно,
— свою статью Штейнберг начинает с риторического вопроса:
