Следует это также из одного мелкого, но весьма характерного штриха, который для читателя, незнакомого с еврейской обрядностью, остается совершенно незаметным; Достоевский описывает со всеми подробностями, как встречал Исай Фомич в пятницу вечером наступление субботнего дня, и рисует при этом своего «героя» в молитвенном облачении с филанториями на лбу и на руке — вещь совершенно невозможная, противоречащая всем основным правилам еврейского ритуала. Подобного рода ошибка, почти невероятная у Достоевского, может быть объяснена исключительно тем, что, глядя на живого еврея, он его как бы и не видел вовсе, вернее, видел сквозь некую предвзятую формулу. Недаром в этом описании молитвенных излияний «жидка» мы снова встречаем вводное «конечно»: «Конечно, все это было предписано обрядом молитвы… законом».
Штейнберг, как верующий иудей, смог подметить то, что не в состоянии увидеть человек, незнакомый с еврейской религиозной обрядностью, и что, как ни странно, впоследствии всегда выпадало из контекста рассуждений апологетов Достоевского, старавшихся дезавуировать его неприязнь к еврейству, — а именно факт того, что во всех еврейских образах писателя мы имеем дело с чистой фантазией, «с “эксплификацией” некой априорной, т. е. попросту предвзятой формулы», поскольку живых евреев он по большому счету не знал.
Другое важное заключение Штейнберга состоит в том, что:
