Последнее высказывание Штейнберга звучит довольно странно. Уж он-то, как еврей, получивший образование и степень доктора философии в Гейдельбергском университете, а значит вполне укорененный в немецкой культуре, не мог не заметить, что корни идейного антисемитизма Достоевского тянуться из германской «почвы». Возможно, объявив пятью годами ранее в книге «Система свободы Ф. М. Достоевского» своего кумира «национальным философом России», вторым, после Пушкина, нашим всё, ему было не с руки начинать разговор о «Blut und Boden». Ибо Штейнберг при всем своем талмудическом иудействе являлся горячим русским патриотом[525], для которого:
Вопрос о Достоевском есть вопрос об единстве русского сознания и об истинном соотношении разных возможностей его творческого проявления. В последнем счете это, следовательно, вопрос о русском самосознании: в чем ином могло бы воплотиться единство русского сознания, как не в единстве его самосознания?
Россия и Достоевский, Достоевский и Россия — как вопрос и ответ, как ответ и вопрос. Только с Россией и соизмерим Достоевский, только с Достоевским соизмерима и она. Понять Достоевского — это то же, что понять Россию; понять ее — это то же, что пережить ее в творческом умозрении Достоевского. В его системе свободы русское мировоззрение впервые предстало, как конкретное индивидуальное целое, как человеческим духом порожденное, а потому и как человеческому духу родное [ШТЕЙНБЕРГ (II). С. 10].
Итак, при «поверхностном» взгляде на личность Достоевского Штейнберг, скрепя сердце, вынужден признать, что:
Недоброжелательное отношение Достоевского к еврейству несомненный факт (sic!),
— и носит сугубо идейный характер, ибо
представление Достоевского о евреях ни в какой мере не было обобщением его случайного жизненного опыта, как это часто бывает у дюжинных «антисемитов», а, напротив того, само являлось конкретизацией некой априорной идеи о еврействе, которая тем самым определяла для него и индивидуальный облик отдельных изображенных им евреев.
Сделав такого рода выводы, Штейнберг, обращает особое внимание на стиль рассуждений Достоевского о еврействе:
извилистый и скользкий, уклончивый и сбивчивый, так и пестрящий оговорками и оговорочками, контраргументами в квадрате и контраргументами в кубе, — что, по его мнению, — придает антиеврейскому настроению Достоевского какой-то особенно загадочный характер и заставляет напряженно искать его скрытые глубоко под поверхностью корни [ШТЕЙНБЕРГ (I). С. 67–69, 71].
Далее Штейнберг задается целью «спокойно-философски» раскопать и обнажить эти таинственные корни. Он начал с анализа противоречивости оценок Достоевского, который говорил о еврействе по-разному. «Вопрос этот не в моих размерах», «так сильна еврейская идея в мире», «поднять такой величины вопрос <…> я не в силах» [ДФМ-ПСС. Т. 25. С. 74, 75], употреблял и такие определения: «великое племя»; «окончательное слово человечества об этом великом племени еще впереди» [ДФМ-ПСС. Т. 25. С. 81]. Но главное — он нашел в корневище «духовной судьбы» русского гения, что тот
обязан был душою своей души, ожившим в нем с новою силою Словом Божиим — «сей книге»: Закону, Пророкам, Писаниям.
В качестве доказательства этому Штейнберг приводит выдержку из письма писателя Анне Григорьевне Достоевской от 10 июня 1875 года из Эмса:
