«где нет ни Еллина, ни Иудея, ни обрезания, ни необрезания, варвара, Скифа, раба, свободного, но все и во всем Христос» — то есть, Христос да будет для вас все, — и достоинство, и род, и во всех вас — Он сам. Или же нечто другое говорит, именно: все вы сделались одним Христом, будучи телом Его[528].
— Штейнберга, мыслителя «иудейской закваски», никак не занимало. Его интересует другое — то, что касается рассуждений о чуждости и несовместимости русского и еврейского народов, причем именно в том контексте, который Достоевскому виделся самым важным — понимание русской национальной идеи как мессианской.
Именно русский народ, отмеченный «всечеловеческим и истинно христианским духом», соответствует идее избранности[529]. «Заветнейшую мессианскую думу» несут его герои. Шатов в «Бесах» провозглашает: «Истинно великий народ никогда не может примириться с второстепенною ролью в человечестве, или даже с первостепенною, а непременно и исключительно с первою». Но «избранным» может быть только один народ, а другой — н все эти «жиды», «жидки» и «жидишки» — лишний. «Хоть и есть, но как будто их нет». «Этнографическая пыль», — говорит Шатов. Писателя, верящего в «право России на Константинополь», на Палестину, которая «уже и сейчас как бы русская земля», терзало, что Россия пока не выполняет своего предназначения.
Итак, с одной стороны, «евреи — народ беспримерный в мире», с другой, — «лишний» — так дополнялся мир Достоевского как мир сплошных противоречий. В нем и народные типы вроде бы соответствуют этому принципу. Исайя Фомич («Записки из Мертвого дома») — убогий, коварный, но беспримерно предан своей вере. Русскому человеку бы так! Усугубляя недостатки еврея, писатель одновременно возвышал статус его религиозности, причастности национальной идее. Человек ценится не сам по себе, но как часть общего, которое он представляет.
Провозглашенная таким образом «русская идея», принимаемая ранее <Штейнбергом>, в принципе несовместима с ксенофобией. Теоретически Достоевский был с этим согласен: «сойдемся мы единым духом, в полном братстве на взаимную помощь и на великое дело служения земле нашей…», — писал он [ДФМ-ПСС. Т. 25. С. 87]. Но возвращаясь к вражде двух народов, он уверен, что ее виновником является не его народ.
Нельзя не отметить, что когда речь вплотную заходит о чувствах, которые обуревали Достоевского в его размышлениях о еврействе, стиль высказываний Штейнберга становится «уклончивый, так и пестрящий оговорками». Все они нужны для того лишь, чтобы определить вопрос об антисемитизме Достоевского как своего рода «вещь в себе», а значит, по существу неразрешимым. Его можно раскрыть в описательной форме, но нельзя дать на него однозначного ответа:
