Для Штейнберга, считающего Достоевского не только гениальным мыслителем, но и своего рода «ключом» к пониманию России, куда удобнее в оценке негативных качеств личности своего кумира пребывать в равновероятностном поле антиномии, между полюсами «И да, и нет»:
Да! — если полагать, что дух человеческий, подобно геометрической фигуре, всеми сторонами и углами своими лежит как на ладони, целиком умещается на плоскости.
Нет! — поскольку мы осознаем, что сердце человеческое — бездонной глубины, таинственный и замкнутый в себе мир, полный неразгаданных намеков и непреоборимых противоречий. Но именно этим последним знанием, этим более глубоким проникновением в истинную сущность человека мы не в малой степени обязаны прежде всего творческому духу Достоевского, тайновидцу, черпавшему мудрость свою почти исключительно из собственного своего сердца [ШТЕЙНБЕРГ (I)].
Однако же философ все-таки вынужден признать, что в своем отношении к евреям и «другим народам помимо еврейского» Достоевский-мыслитель заявляет себя как отъявленный ксенофоб:
Поляк, по Достоевскому, суетлив, чванлив, труслив; немец хоть и добродушен и добропорядочен, но туп, как неотесанная колода; в противоположность ему француз смышлен и ловок, но зато пуст, как дырявый мешок; не чета французу — англичанин, на которого можно положиться, как на каменную гору, но упаси Бог искать в нем ума; швейцарец — тот просто «ослик», а турок или татарин — что, впрочем, может быть хуже татарина: «Шурум-бурум»?.. Но что всего печальнее: если они вместе и каждый из них порознь осуждены историей на неизбежную гибель, над всеми произнесен окончательный приговор. Потому что есть лишь один народ на свете, которому принадлежит будущее, который призван владеть миром и спасти его: народ русский, народ-богоносец [ШТЕЙНБЕРГ (I). С. 71].
Определив таким образом позицию Достоевского в национальном вопросе, Штейнберг, в отличие от Бердяева, отнюдь не осуждает ее как манифестацию оголтелого шовинизма, в корне противную той правде Христовой, о которой экстатически вещает Достоевский. Напротив, самым парадоксальным образом он увязывает все проявления ксенофобии писателя с презумпцией «избранности» ветхозаветного Израиля — «народа Божьего»:
От еврейского народа, от величавого памятника его древности, от Библии, думается ему, унаследовал он свою направляющую идею: свой мессианизм, веру в богоизбранность русского народа, религию «русского Бога» (выражение Достоевского в письме к Майкову) <…>.
На этом основании Штейнберг красочно живописует картину духовных страстей «тайновидца, черпавшего мудрость свою почти исключительно из собственного своего сердца». В ней, по его мнению,
«антисемитизм» Достоевского раскрывается перед нами как другая, как оборотная сторона и истинное основание собственного его «иудаизма».
То очевидное обстоятельство, что идеологема «религия “русского Бога»” — суть языческое отпадение от христианства,
