Автор книги «Достоевский и евреи» Дэвид Гольдштейн также склонен видеть символический смысл в образе еврея в шлеме Ахиллеса:
Несмотря на гротескную форму, в которой появляется фантом, он вездесущ. Даже в иронически обыгранном образе Ахиллеса, этого воплощения мужественной красоты, силы и отваги, скромный Еврей появляется как горькое напоминание Достоевскому о том, что этот Еврей может оказаться более значимым, чем тень его былой славы. На его челе есть отпечаток вечности, и его призрачное присутствие представляет собой вызов той мессианской роли для Русского народа, которую Достоевский хотел бы для него обеспечить. До тех пор, пока фантом не был бы изжит на все времена в этнографическую пыль, Достоевского будут мучить сомнения о правомерности эксклюзивной роли и миссии Русского народа как народа Богоносца» [GOLDSTEIN. Р. 54].
Об идее «этнографической пыли», или «этнографического материала» мы будем говорить ниже в данной главе, в анализе «Бесов», поскольку именно в этом романе будет высказана мысль о роли народов в истории. Пока подведем итоги приведенных интерпретаций образа еврея в каске Ахиллеса. Как видим, образ фантома еврея в Петербурге Достоевского вызывает самые противоречивые интерпретации исследователей. Отметим одну объединяющую деталь: все комментаторы справедливо замечают эсхатологический аспект, закодированный в этом образе. По нашему мнению, еврей пожарник в каске Ахиллеса представляет две интересующие Достоевского темы: тему появления евреев в российском социуме, которую он изображает в выборе профессии пожарника[575]. Вторая, религиозная тематика, связанная с еврейской темой, выражена в фигуре фантома, который воплощает реальность бессмертия не только души, но и тела. Последняя мысль выражена в романе повторами в речи еврея, который акцентирует внимание на значимости «места», где можно или нельзя умирать.
В поэтике «Преступления и наказания» ярко вычерчиваются хронотопы перехода и переправы, Раскольников и Свидригайлов постоянно пересекают мосты, переулки, что параллельно их переступлению через нравственные законы. Сам Петербург для Достоевского, который следует за изображением этого города Н. Гоголем, город демонический. Его ненадежность выражается идеей Достоевского, что он может исчезнуть, превратившись в туман. В эсхатологическом смысле, такой город не может быть святым местом, где возможно было бы воскресение и воскрешение из мертвых. По знаниям, полученным Достоевским от Исая Бумштейна, как помним, городом, на который возложено упование еврейского народа, является Иерусалим. Когда еврей фантом настойчиво предупреждает Свидригайлова о том, что «здесь» «не место» стреляться, он выражает две ипостаси своей роли: как пожарник и сторож, он выполняет свой служебный долг; как еврей, пришедший из вечности, он подает сигнал о том, что это место непригодно для входа и перехода в вечную жизнь. В этом плане стоит рассматривать его позицию перед воротами, за которыми открывается каланча. С одной стороны, каланча есть часть топоса Петербурга, реальное строение, что опять же вписывается в план реального города. С другой, более интересной стороны, каланча как башня является аллюзией на вертикальное вхождение в небеса. Если Петербург представляется как современный Вавилон, город-перекресток, в котором сталкиваются люди разных сословий и народностей; город продажной любви и махинаций, то каланча как строение башенного типа ассоциируется с Вавилонской башней. Разговор между евреем в каске Ахиллеса и Свидригайловым перед Вавилонской башней выражает полное отсутствие понимания между двумя людьми: еврей/ древний грек, говорящий с акцентом, идущим от языка идиш, и русский помещик Свидригайлов (с фамилией польско-литовского происхождения[576]) не могут договориться. Не напрашивается ли эта ситуация на вывод, что человечество ещё находится в разъединенном состоянии и не достигло утопии «братства», о которой мечтал молодой Достоевский? Не является ли отзвуком мечты Достоевского о братстве обращение Свидригайлова к еврею пожарнику: «брат»?
