В исследовательской литературе, относящейся к теме «Достоевский и евреи», еврей пожарник рассматривается в двух ипостасях. Британская исследовательница Елена Кац отмечает, что еврей пожарник вполне мог служить в Петербурге в начале 1860-х годов. Пожарник мог быть из бывших кантонистов, что вполне подтверждается личным знакомством Достоевского с кантонистами в его бытность в Сибири. Факт, что Свидригайлов трижды называет пожарника «брат» свидетельствует о реальности пожарника, и вполне вписывается в демократический настрой Достоевского периода начала 1860-х годов. Дэвид Гольдштейн также отмечает значение демократической позиции Достоевского редактора и публициста в журнале «Время» в изображении пожарника в Петербурге. Более того, следует отметить, что в романе Свидригайлов имеет деловые отношения с евреями, что также вписывается в его образ человека, который не чванится своим дворянством. Напомним, что к моменту решения покончить собой, Свидригайлов совершил много благородных и благотворительных поступков: обеспечил Соню и Полю Мармеладовых наследством, оставил Дуне деньги, которые позволят ей освободиться от продажного замужества. Его «братское» обращение с пожарником оправдано поступками и отношением к жизни. Поведение пожарника так же можно объяснить реальностью. Так, например, известный исследователь Достоевского Джозеф Фрэнк считает, что еврей пожарник исполняет свой гражданский долг, пытаясь остановить поступок Свидригайлова [FRANK (III)]. Оба исследователя, однако, признают, что образ еврея в каске Ахиллеса несет символическую нагрузку. Так, в предисловии к книге Д. Гольдштейна «Достоевский и евреи» Джозеф Фрэнк видит синтез древнееврейского и древнегреческого в образе еврея в каске Ахиллеса [FRANK (IV)]. При этом Фрэнк пишет, что знаменитый английский поэт и оксфордский культуролог викторианской эпохи Мэтью Арнолд (1822–1888) был бы в восторге от такого образа, в котором показан символ двух цивилизаций. Фрэнк не развивает эту идею дальше, в то время как в одном из наших исследований я уделила особое внимание теме еврейства и эллинизма в знаменитой работе Арнолда «Культура и анархия» (1869), в которой есть известная глава о «Гебраизме и Эллинизме». Релевантным для сцены встречи еврея в каске Ахиллеса представляется идея Арнолда о том, что гебраизм представляет собой силу морали и этики, в то время как эллинизм дал человечеству эстетику и чувство прекрасного. В идеале Арнолда, характерного для интеллектуального британского дискурса середины и второй половине XIX в., постулируется желаемый синтез гебраизма и эллинизма. Достоевский, несомненно, синтезировал эти два начала, закодировав их в образе еврея Ахиллеса, которого он иногда в отрывке даже именует Ахиллесом[574]. На втором плане этого сочетания греческого и еврейского находится, несомненно, христианская символика. Пожарник еврей потому может восприниматься как «брат», что в нем есть и иудей и эллин, или потому, что в нем больше нет ни эллина, ни иудея, что является аллюзией на знаменитые слова апостола Павла (Кол. 3:11).
Замечателен тот факт, что Достоевский выбрал еврея для того, чтобы предотвратить Свидригайлова от самоубийства. В этом отношение иудаизм выступает в функции морального авторитета, что соответствует идее, которая получила распространение в дискурсе британских культурологов того времени. Релевантен также и тот факт, что Свидригайлов в романе ассоциируется с эллинизмом. Вспомним его имя Аркадий. Вспомним и то, что он останавливается в гостинице под названием Адрианополь. Свидригайлов в своем эпикурействе связан с миром язычества. Еврей пожарник представляет мир морали, поэтому он пытается предотвратить самоубийство Свидригайлова.
По нашему мнению, роль еврея в этой сцене придает ей эсхатологический драматизм. В этом отношении неправомерно мнение В. Шкловского о том, что:
Умирая перед пожарной частью, Свидригайлов в последний раз иронизирует перед смертельным выстрелом, что — вот уезжает в чужие края. Вся сцена у Достоевского нарочито снижена репликами еврея-пожарного [ШКЛОВСКИЙ].
Нам представляется, что сцена возвышена репликами еврея пожарника на символическом уровне. Этот уровень религиозной символики также связан с темой Вечного Жида. Исследователи, начиная с Аарона Штейнберга до современных ученых (Гольдштейн, Кац, Касаткина) видят в образе загадочного фантома мотив Агасфера. Мы уже отмечали, что по традиции романтического готического романа тайн, город является местом, где перекрещиваются линии фантазии и социально экономической реальности. Агасфер в этой сцене, по мнению Штейнберга, выступает как предупреждение о вечности, в то время как Свидригайлов хочет уйти из существования навсегда. У Штейнберга находим:
