Если вспомнить, что у Достоевского, особенно в совершеннейшем из его произведений, нет ни одной сцены, ни одного образа, ни одного слова, которые не имели бы более глубокого иносказательного значения, то это жуткое прощание Свидригайлова с жизнью представляется сперва как бы неразрешенной загадкой, которая, однако, легко разъясняется при первом же сопоставлении идеи Свидригайлова с собственным взглядом Достоевского на сущность еврейства. Свидригайлов возмущён до последней глубины идеей вечности и бессмертия, как дурной бесконечности, он восстает против вечного шага на месте, против вечного вращения, и какая встреча могла бы нагляднее воплотить перед ним всю бессмыслицу существования ради голого существования, нежели встреча, с от века призрачно существующим евреем, с «Вечным Жидом»! Подобно ручному попугаю он твердит везде и всегда свое жалкое «здесь не место» — не место умирать, не место восстания против закона жизни и его непреложности.
Так антисемитизм Достоевского раскрывается перед нами, как другая, как особая сторона и истинное основание собственного его «иудаизма». Кажущееся противоречие есть на самом деле прямолинейная, железная логика» [ШТЕЙНБЕРГ (I)].
В свете подобного рода интерпретации, еврей пожарник как Вечный Жид послан для того, чтобы предупредить Свидригайлова о совершаемой им ошибки саморазрушения. Такая интерпретация положительной роли еврея-фантома представляется намного более убедительной, чем попытка показать фантом как воплощение демонических сил. Аналогичную интерпретацию мы находим в работе американской славистки Линды Иванитс, которая предлагает рассматривать призрак как появление самого черта перед Свидригайловым, поскольку по народным представлениям черт предстает перед самоубийцами [IVANITS]. Однако, как справедливо отметила Елена Кац, призрак не манит Свидригайлова к греху, а отговаривает его от самоубийства. Таким образом, призрак «Вечного Жида» здесь не имеет ничего общего с чертом из народных поверий [КАТЕ Е.]. Также и у Т. Касаткиной в работе «По поводу суждений об антисемитизме Достоевского» загадочный призрак воплощает Бога, а не черта:
