Надписи предназначались, видимо, для сотрудников и проезжающих мимо водителей, а гигантский знак — для обитателей центра, которые, впрочем, могли увидеть его лишь дважды в жизни: когда входили за эти стены и когда выходили. Омеги не умели читать. Их было строжайше запрещено обучать грамоте. Они понимали только три буквы «Α», «Β» и «Ω» и кое-какие пиктограммы вроде тех, какие ставят на ярлычках одежды для рекомендаций по стирке и уходу. Это позволяло омегам понять, что можно трогать, а что нельзя, где еда, а где питьё, где бытовая химия, а где лекарства, где уборная для альф, а где для омег. Ещё их учили считать в пределах ста — это могло пригодиться в быту. Большего не требовалось. Для того чтобы читать, писать и думать, были беты. У омег было иное предназначение.
Мариано, Эйдан и ещё один парень, которого родители тоже долго скрывали, были самыми старшими в их отсеке: остальным было по шестнадцать-семнадцать лет, но развитием они вряд ли превосходили десятилетних бет.
Жизнь омег в центре была подчинена строгому распорядку. Они вместе вставали, вместе ложились спать, вместе ходили на завтраки, обеды и ужины. Дважды в день с ними проводилось занятия, на которых юным омегам разъяснялось, как они должны себя вести и как относиться к будущему супругу. На деле это было вколачиванием в головы детей одной-единственной мысли: омега должен беспрекословно повиноваться любым приказам. Изредка устраивались лекции о том, как недостойно и распущенно вели себя омеги раньше, чем и вызвали эпидемию болезни Гранта. Эти запугивания злили Эйдана больше всего: болезнь Гранта была вирусной инфекцией, передающейся воздушно-капельным путём и к образу жизни никакого отношения не имела.
Часть дня отводилась на хозяйственные работы. Омеги наводили чистоту в помещениях, накрывали на столы, убирали с них, загружали огромные посудомоечные машины, раскладывали по полкам одежду и постельное бельё, иногда помогали с готовкой.
Час утром и час вечером они посвящали физическим упражнениям, бесконечно повторяя три комплекса: повседневный, на время беременности и послеродовый. Эйдан на четвёртый день выучил все нехитрые телодвижения, а те, кто занимался этим с трёх лет, наверное, могли делать гимнастику, не просыпаясь.
Эйдан слышал от отца и Джордана, что жизнь омег тяжела и унизительна, но рассказы казались примерно такими же реалистичными, как фильмы по телевизору. Он не мог поверить в них до конца. Теперь же он увидел всё своими глазами… С омегами обходились так, как с племенными лошадьми на ранчо: заботились, ухаживали, берегли, но считали чем-то вроде скота, годного лишь на то, чтобы удовлетворять альф и плодиться.
Самое страшное — воспитанные в центре омеги и не мыслили для себя другой жизни, считая эту хорошей. Они мечтали о том, как им найдут доброго альфу, который будет их баловать, как они будут вынашивать для него ребёнка и как их за это будут ценить.
Эйдан пытался узнать, что будет дальше и как проходит распределение, но остальные омеги знали не больше его самого. Они не задавали вопросов, ждали указаний и жили как цыплята на птицефабрике: не зная, что происходит снаружи, и не имея никакого влияния на собственную судьбу. Омеги взрослели и каждый год перемещались в новые спальни с кроватями чуть побольше, им выдавалась новая одежда, добавлялись новые занятия… Гигантский конвейер по выращиванию рабов.
Эйдан знал, что на территории центра были помещения, где содержались взрослые омеги, которых забрали у одного альфы и должны были передать другому. После родов им давался год отдыха, и они проводили его сначала просто восстанавливая силы, а потом работая. Скорее всего, делали что-то несложное, требовавшее лишь простейших навыков. Были тут и специальные отсеки, где жили беременные омеги, которые не успели родить ребёнка в течение отведённого года с мужем. Они рожали здесь, а детей потом отправляли к отцам.
Взрослые омеги могли бы рассказать, каким на самом деле было существование в домах мужей, но молодых воспитанников к ним не допускали. Покинуть же свой отсек было невозможно — Эйдан успел проверить.
Когда он приехал в центр, у него забрали все личные вещи, провели санитарную обработку и сделали медицинское сканирование. Потом его усыпили и, пока он спал, ввели под кожу микрочипы. Эйдан, сколько ни ощупывал себя, не мог найти ни одного, и ни боли, ни зуда нигде не ощущалось. Если бы он знал, где эти чипы находятся — вырезал бы, не задумываясь… Опять же, ничего острого у него не было. Хорошо, выгрыз бы зубами, расковырял бы ногтями, но вырвал, так унизительно было чувствовать себя чипованым, как овца или лошадь.
На второй день после того как Эйдана выпустили из карантинного отсека, он попробовал выйти за пределы помещений, предназначенных для старших омег: в ту же секунду система охраны засекла его чип, и сработала сигнализация.
