Уго был приятный, веселый, беззаботный и сорящий деньгами город, разномастный, но компанейский, со щеколдами на наружной стороне ворот,!егко раскрывающий и сердце и кошелек, проводящий дин в лихорадочном веселье. II даже слишком большом веселье, но утверждению местных критиков. Хотя здесь было сорок церквей и сто школ, цифры эти были с избытком перекрыты наличием двухсот тридцати производителей виски, ибо Сан-Франциско был также и весьма пьющим городом, грешившим «экстравагантностью в нарядах и стремлением к беспорядкам о.
Союз трезвости боролся не только против пьянства и азартных игр - с безумием, творившимся у биржи, было покончено, - по и с танцевальными подвалами, расположенными под салунами города. Другая группа реформаторов провела закон, запрещающий «случку животных в местах, доступных для публичного обозрении», и послуживший причиной ареста директоров Анатомического музея за устройство, как было сказано в обвинительном приговоре, «грязного зрелища». Со времен деятельности Комитета бдительности в 1850 году Сан-Франциско был законопослушным городом, хотя китайская община и жила но законам своей страны: когда семейство Уопг открыло прачечную на недозволенном расстоянии от уже существующего подобного же предприятия, китайцы собрались в зале для собраний и вынесли решение: «Паша люди, один сердце, очень стараться помогать друг друга и прогнать его, чтоб не было неприятность. В наших компания много друзей, кто мог убить Уопг Сан Чи, дал ему спасибо 2000 круглых долларов».
И над всем этим постоянным столпотворением восседал Уильям Ролстон, чья контора «выглядела как приемная процветающего доктора - полная мужчин, женщин и детей. Они уходили, унося с собой деньги на бейсбольные костюмы, на оплату пути в Ныо-Йорк к своим женам, с чеками на закладку больниц и па сотни иных предприятий».
Ролстон н его банк, по словам Дейны в «Человеке, Который построил Сан-Франциско», «символизировали в глазах общественного мнения мудрость и полезное использование своих ресурсов… Фермер, механик, шахтер и капиталист в минуту нужды находили друга в лице Банка Калифорнии».
Попутно Ролстон был занят сколачиванием собственных миллионов; человек скромный, он никогда не предавал гласности свои благотворные акции, настаивал на том, что промышленные триумфы целиком принадлежат его совладельцам. И все же приобретя землю на теплом, покрытом дубовыми рощами полуострове в Бельмонте, он израсходовал немыслимую сумму денег, чтобы превратить ее в величайшее родовое поместье во всей Америке. По завершении строительства в нем было сто двадцать комнат для гостей, бальные залы с хрустальными люстрами, отдельные здания для турецких бань и гимнастического зала, конюшни резного красного дерева с инкрустацией из перламутра, двадцать садов, дюжина китайских слуг для ухода за персидскими коврами, портьерами из Парижа, стульями из Лондона, фарфором из Китая, серебром, хрусталем и кружевами из Антверпена, Венеции, Каира, скульптурами, слоновой костыо и редкими изданиями со всего света.
Теперь, когда владения на Маунт-Дэвидсон шли по 7600 за квадратный фут, Билли Ролстон был не одинок в своем стремлении к экстравагантности. «Бармены, тракг тирщики и часовщики стали теперь плутократами и понастроили немыслимые пряничные домики на окраинах города».
Два таких сан-францисских бармена - Джеймс Флуд и Уильям О'Брайен - объединятся с двумя владельцами рудников в Неваде - Джоном Мак-Кеем и Джеймсом Фейром - и образуют новую Большую Четверку, которую следующим образом описывает Оскар Льюис в «Серебряных Королях»: «!Это четыре человека, которые благодаря открытию и контролю над богатейшими залежами благородных металлов в истории рудного дела Америки захватили в свои руки богатейшие состояния и на протяжении многих лет стали могущественным фактором во взаимоотношениях всего Тихоокеанского побережья».
Уильям Ролстон и его странный партнер, маклер, занимающийся операциями по торговле недвижимостью, по имени Уильям Шарон, будут оставаться абсолютными хозяевами Комстока, пока не вступят в смертельную схватку с этими Серебряными Королями.
Уильям Шарон был полной противоположностью щедрому, мягкому и открытому Ролстону: маленького роста, с черными усами, гармонирующими с такими же черными глазками-пуговками, с невыразительным и неподвижным лицом, на котором никто не мог уловить скрытых мыслей; человек, который жевал табак и выплевывал жвачку вперемежку с цитатами из Шекспира, наряженный в длинный сюртук и широкополую шляпу картежника. Вплоть до лета 1864 года он рисковал только за покерным столом. Искусство играть в покер было наиболее ценным на Дальнем Западе видом искусств - он редко проигрывал, но, когда это случалось, элегантно платил по счету.
