– Я как раз собиралась. Баблу, который скоро совсем свихнется, поставил будильники Рая Бахадура на карниз. И что же мы увидели в следующую минуту? Три обезьяны, сидя на священном фикусе, разглядывали часы и пищали: «Ммммммм! Ммммм!» – тоненько так, как будто говорили: «А у нас ваши будильники. И что теперь?» Ведьма вышла на улицу. У нас не оказалось маленьких пакетов с пшеницей, которыми мы их обычно задабриваем, поэтому она прихватила несколько мусамми и бананов и попыталась уговорить их слезть с дерева: «Идите, идите сюда, красотули, идите сюда, клянусь Хануманом, я дам вам что-то вкусненькое…» И они слезли, одна за другой, очень осторожно, и каждая сжимала в руке по будильнику. Они начали есть – сперва одной рукой – вот так, а потом, поставив часы на землю, обеими руками. Ну вот. Как только будильники оказались на земле, ведьма замахнулась палкой, которую прятала за спиной, и стала грозить им с такими грязными ругательствами, что я невольно восхитилась. «Кнут и морковка» – ведь так говорят англичане? Так что история закончилась счастливо. Но обезьяны Шахи-Дарвазы очень смышленые. Они знают, за что могут получить выкуп, а за что – нет.
На лестнице показался Баблу, сжимая четырьмя грязными пальцами одной руки четыре стакана холодного нимбу-пани, наполненные почти до краев.
– Нате, – сказал он, поставив стаканы. – Пейте! Если будете сидеть на таком солнце, то схватите пневмонию. – С этими словами он удалился.
– Как обычно? – спросила Вина.
– Как обычно и даже более того, – сказала Прийя. – Ничего не меняется. Единственная успокоительная константа здесь – это неизменно громкий храп вакил-сахиба. Иногда по ночам, когда кровать трясется от его храпа, я думаю: вот он исчезнет, и все, что мне останется оплакивать, – это его храп. Но я не могу рассказать тебе всего, что происходит в этом доме, – прибавила она мрачно. – Твое счастье, что у тебя немного денег. Чего только не делают люди ради денег, Вина. Я не могу тебе сказать. И куда они идут? Не на образование, не на искусство, музыку или литературу – нет, все они уходят на драгоценности. И все женщины в доме должны надевать на шею тонны украшений на каждую свадьбу. И видела бы ты, как они оценивают друг дружку с ног до головы. Ох, Вина, – сказала она, внезапно осознав свою бестактность. – Язык у меня без костей. Вели мне его прикусить.
– Нет-нет. Я получаю удовольствие, – сказала Вина. – Но скажи мне, когда ювелир придет в дом в следующий раз, сможешь ли ты оценить у него мои драгоценности? Мелочи и особенно мою наваратну?[218] Сможешь остаться с ним наедине хоть на несколько минут, чтобы твоя свекровь не узнала? Если бы мне пришлось самой идти к ювелиру, то меня точно обжулили бы. Но ты-то в таких вещах разбираешься.
Прийя кивнула.
– Я попробую, – пообещала она.
Наваратна была очень красивой. В последний раз она видела ее на шее у Вины в день свадьбы Прана и Савиты. Это была дуга из девяти квадратных фрагментов, каждый из которых служил оправой для девяти разных драгоценных камней. По краям и даже с обратной стороны, где ее и не видно, красовалась эмаль тончайшей работы. Топаз, белый сапфир, изумруд, синий сапфир, рубин, бриллиант, жемчуг, кошачий глаз и коралл: украшение не казалось хаотическим и беспорядочным, – напротив, тяжелое ожерелье представляло собой чудесную комбинацию традиционной основательности и красоты. Для Вины она была бесценна – из всех подарков матери этот она любила больше всех.
– Думаю, наши отцы свихнулись на своей вражде, – ни с того ни с сего сказала Прийя. – Кого волнует, кто станет следующим главным министром Пурва-Прадеш?
Вина кивнула, потягивая нимбу-пани.
– Что слышно о Мане?
Они посплетничали: о Мане и Саиде-бай, о дочери наваба-сахиба и о том, хуже ли ей живется в пурде, чем Прийе, о беременности Савиты и даже – из вторых рук – о госпоже Рупе Мере и о том, как она пытается развратить своих самдхин, обучая их игре в рамми.
Они позабыли обо всем на свете. Но внезапно над лестницей возникла крупная голова и покатые плечи Баблу.
– О боже! – встрепенулась Прийя. – Мне же пора на кухню! Я тут заболталась, и у меня все вылетело из головы. Свекруха, наверное, уже закончила свою дурацкую канитель с готовкой еды для себя прямо в мокром дхоти после ванны и теперь орет, чтобы я пришла. Надо бежать. Она говорит, это «ради чистоты», но не возражает против тараканов буйволиных размеров, которые бегают по всему дому, и крыс, которые ночью отгрызут тебе волосы, если ты перед сном не смоешь с них масло. Ах, останься на ланч, Вина, я и так тебя совсем не вижу!
– Не могу, правда не могу, – сказала Вина. – Мой Соня тоже любит, чтобы ему готовили именно так. И я уверена, что и твой Храпун – тоже.
