Что останется после него? Что его переживет? Его осенило, что хотя он почти всю жизнь пописывал стишки на урду, нет ни одного стихотворения, ни единой строфы, которую стоило бы запомнить. Те, кто не жил в Брахмпуре, осуждают поэзию Маста, думал он, но им и во сне не приснится сочинить что-то, хоть отдаленно напоминающее его газели. Его поразила мысль, что до сих пор не существует ни одного серьезного академического издания стихов Маста, и он уставился на пылинки, пляшущие в луче солнца, падающем на крышку стола.
«Наверное, – сказал он сам себе, – это и есть тот самый труд, для которого я больше всего гожусь. Во всяком случае, пожалуй, именно это доставило бы мне наибольшее наслаждение».
Он читал, смакуя Маколеев прозорливый и беспощадный анализ характера Цицерона – человека, захваченного аристократией, когда-то сделавшей его своим, двуличного, снедаемого тщеславием и ненавистью, но, несомненно, великого человека. Наваб-сахиба, который в последнее время часто предавался мыслям о смерти, до глубины души поразило одно замечание Маколея: «Я на самом деле считаю, что Цицерон получил от триумвиров по заслугам – и не более».
Несмотря на то что книга была пересыпана защитным порошком, из-под корешка выскочила чешуйница и юркнула поперек полоски света на круглой столешнице. Наваб-сахиб бегло взглянул на нее, гадая, что же случилось с тем молодым человеком, который так страстно обещал заняться его библиотекой. Он обещал прийти в Байтар-Хаус, но это были последние слова, которые слышал от него наваб-сахиб, – и с тех пор прошло уже больше месяца. Он захлопнул книгу, встряхнул ее и снова открыл наугад, продолжив читать, как будто новый абзац непосредственно вытекал из предыдущего:
Среди всей коллекции писем был один документ, которым он больше всего восхищался, – ответ Цезаря на послание Цицерона, выражавшего благодарность за гуманизм, проявленный победителем по отношению к своим политическим противникам, оказавшимся в его власти после падения Корфиния. Оно содержало в себе (как говаривал Маколей) прекраснейшую фразу из всех, что когда-либо были написаны:
«С ликованием и радостью воспринял я твое одобрение моих действий, и меня не тревожит, когда я слышу речи, что, дескать, те, кого я оставил в живых на свободе, могут снова поднять против меня оружие, ибо ничего я так страстно не жажду, как чтобы я был подобен себе, а они – себе».
Наваб-сахиб перечитал эту фразу несколько раз. Когда-то он даже нанимал преподавателя латыни, но не слишком преуспел. Теперь он пытался подогнать звучные английские слова под то, что должно было быть еще более звучными словами оригинала. Добрых десять минут он просидел в прострации, медитируя над содержанием и манерой высказывания, и сидел бы так и дальше, если бы не почувствовал, что кто-то дергает его за штанину паджамы.
Это младший внучек Аббас тянул его за штанину обеими ручонками. Наваб-сахиб не заметил, как он вошел, и смотрел на малыша с ласковым удивлением. Чуть позади Аббаса стоял его старший брат – шестилетний Хассан. А за спиной Хассана маячил старый слуга Гулям Русул. Слуга объявил, что ланч для наваба-сахиба и его дочери накрыт в маленькой комнате, смежной с зенаной. Он также извинился за приход Хассана и Аббаса в библиотеку, прервавший чтение наваба-сахиба.
– Но они очень настаивали, сахиб, и не слушали никаких увещеваний.
Наваб-сахиб кивнул в знак одобрения и с радостью отвлекся от Маколея с Цицероном ради Хассана и Аббаса.
– Мы будем кушать за столом или на полу, нана-джан? – спросил Хассан.
– Мы будем одни – так что поедим внутри, на ковре, – ответил дед.
– О, хорошо! – обрадовался Хассан – он нервничал, когда его ступни не касались твердой поверхности.
– А что в той комнате, нана-джан? – спросил трехлетний Аббас, когда они проходили по коридору мимо комнаты, запертой на огромный медный замок.
– Мангусты, конечно же, – авторитетно ответил его брат.
– Нет, скажи, что внутри комнаты? – не отставал Аббас.
– Думаю, у нас там хранятся какие-то ковры, – сказал наваб-сахиб. Он повернулся к Гуляму Русулу и спросил: – Что у нас там?
– Сахиб, говорят, что эту комнату уже два года не отпирали. Всё в списке у Муртазы Али. Я скажу, чтобы он доложил вам.
