Зайнаб с удовольствием посидела бы за книгой, но решила провести вечер с тетушкой и двоюродными бабушками. Эти женщины, которых она знала с детства, провели в пурде всю свою жизнь, начиная с пятнадцати лет – сперва в отцовском доме, а потом в домах мужей. Зайнаб тоже так жила, хотя она считала, что благодаря образованию ее представление об окружающем мире все-таки шире, чем у них. Замкнутое пространство зенаны, женский мирок, который чуть не свел Абиду с ума, – узкий круг общения, религиозность, держащая в узде свободомыслие и в зародыше удушающая любое отступление от веры, – эти женщины видели совершенно в ином свете. Их мир не заботили грандиозные государственные дела, лишь дела сугубо человеческие. Кушанья, фестивали, семейные узы, предметы обихода и красоты – все это, может, к добру, но иногда и к худу, формировало, пусть и не полностью, основу их интересов. Это не значит, что они знать не знали о внешнем мире. Дело было, скорее, в том, что, в отличие от путешественника, воспринимающего мир непосредственно, они видели этот мир сквозь мощные фильтры интересов семьи и друзей. Обрывки информации, получаемые ими, или те, что они сами выдавали, были более косвенными, требовали более тонкой интерпретации. Для Зайнаб, которая считала элегантность, утонченность, этикет и семейную культуру качествами, достойными самой высокой оценки, мир зенаны был цельным миром, пусть и замкнутым. Она не считала, что из-за того, что ее тетушки со времен молодости не видели никаких других мужчин, кроме членов семьи, и мало где бывали, кроме своих комнат, им в результате не хватает проницательности в суждениях о мире или о человеческой природе. Она любила их, она наслаждалась разговорами с ними и знала, какое удовольствие получают они от ее редких визитов. Но ей не хотелось сидеть и судачить с ними именно в этот приезд, потому что они обязательно коснутся больных для нее тем. Любое упоминание о муже опять заставит ее вспомнить о его неверности, о которой она узнала совсем недавно и которая причиняла ей невыносимые страдания. Придется притворяться, что все у нее хорошо, и даже позволить добродушные подшучивания насчет некоторых интимных подробностей семейной жизни.
Они успели пообщаться всего несколько минут, когда в комнату влетели две перепуганные девушки-служанки и, даже не поприветствовав хозяек, задыхаясь, сообщили:
– Полиция! Полиция пришла!
Обе ударились в рыдания, и речь их стала совершенно бессвязной, так что больше никакого толку от них добиться не удалось.
Зайнаб смогла отчасти привести в чувство одну из них и спросила, что полиция делает.
– Они пришли захватить дом, – сказала девчонка и снова разрыдалась.
Все с ужасом посмотрели на несчастную девушку, вытиравшую слезы рукавом.
– Хай, хай! – запричитала тетушка в отчаянии и заплакала тоже. – Что же нам делать? В доме ведь
Зайнаб, хоть и была шокирована происходящим, подумала о том, что сделала бы ее мать, если бы в доме не оказалось
Частично оправившись от потрясения, она забросала служанок вопросами:
– Где они находятся – полиция то есть? Вошли ли они в дом? Что делают слуги? И где Муртаза Али? Почему они хотят захватить дом? Мунни, сядь и прекрати реветь. Я не понимаю ни слова из того, что ты бормочешь. – Она поочередно трясла и успокаивала девушку.
Все, что ей удалось из нее вытянуть: молодой личный секретарь отца Муртаза Али стоял сейчас на дальнем конце лужайки перед Байтар-Хаусом и отчаянно пытался убедить полицейских не следовать полученным приказам. Особенно девушку ужасало то, что группу полицейских возглавлял офицер-сикх.
– Мунни, послушай, – сказала Зайнаб, – я хочу поговорить с Муртазой.
– Но…
– Иди и скажи Гуляму Русулу или кому-нибудь из слуг-мужчин – пусть передаст Муртазе Али, что я хочу поговорить с ним немедленно.
Тетушки в ужасе уставились на нее.
– Да! И еще вот что: передай эту записку Гуляму Русулу, пусть вручит ее инспектору, или кто там у них главный. Убедись, что он ее получил.
Зайнаб по-английски написала короткую записку, в которой говорилось:
