P. S. Пожалуйста, передайте от меня привет Ману, Вине, Кедарнату и, конечно, Бхаскару и маме Кедарната, и твоим родителям, Пран (надеюсь, ним уже отцвел и маме стало полегче), а также моему отцу и Парвати. И конечно, вашему Малышу. И передайте от меня салям Мансуру, Матину и другим слугам. В Калькутте такая жара, а в Брахмпуре, наверное, и того жарче. В твоем положении, Савита, нужно беречься от солнца – и никаких лишних нагрузок! Отдыхай побольше. Когда не знаешь, что делать, – не делай ничего, так нужно. После родов набегаешься, поверь мне, дорогая Савита! Береги силы.
Слова тещи о цветении нима напомнили Прану, что он уже несколько дней не навещал мать. В том году аллергия на ним у госпожи Капур была особенно сильной, и дышала она с большим трудом. Даже ее муж, считавший, что любые аллергии люди придумывают и устраивают себе сами, наконец обратил внимание на ее состояние. Пран не понаслышке знал, каково это – бороться за каждый вдох, – и мысли о матери всегда вызывали у него беспомощную грусть (и легкий гнев на отца, который настаивал, чтобы та оставалась в городе и вела хозяйство).
– И куда же она поедет, скажи на милость? Где у нас ним не растет? Хочешь выслать ее за границу? – кипятился Махеш Капур.
– Ну, может, куда-нибудь на юг, баоджи… Или в горы.
– Не глупи. Кто о ней там позаботится? Или прикажешь мне бросить работу?
На этот вопрос не могло быть однозначного ответа. Хвори и недуги близких Махеша Капура не волновали. Перед родами жены он всякий раз исчезал из города, потому что терпеть не мог «бардака и суеты».
В последнее время состояние госпожи Капур сильно ухудшилось из-за тревог, вызванных увлечением Мана куртизанкой Саидой-бай и тем, что ее сын шатается без дела по Брахмпуру, когда в Варанаси его ждут работа и прочие обязательства. Родители невесты недавно намекнули через родственника, что пора бы назначить дату свадьбы. Госпожа Капур стала умолять Прана образумить младшего брата, однако ему это было не под силу. «Он слушает только Вину, – сказал Пран, – а потом все равно идет и делает все по-своему». Но мать так жалобно упрашивала, что в конце концов он согласился поговорить с Маном. И откладывал эту беседу уже несколько дней.
Ладно, подумал Пран, сегодня я с ним поговорю. Заодно наведаюсь в Прем-Нивас.
Идти пешком было слишком жарко, поэтому поехали на тонге. Савита молча – и весьма загадочно, думал Пран, – улыбалась. На самом деле она просто радовалась предстоящей встрече со свекровью, которую очень любила: приятно будет поболтать с ней о нимах, стервятниках, газоне и лилиях.
Когда они приехали в Прем-Нивас, выяснилось, что Ман до сих пор спит. Оставив Савиту с матерью, которая выглядела чуть лучше, чем раньше, Пран отправился будить брата. Ман лежал в кровати, зарывшись головой в подушки. Под потолком крутился вентилятор, но в спальне все равно было жарко.
– Вставай! Вставай! – сказал Пран.
– Ох, – протянул Ман, загораживаясь от яркого солнца.
– Вставай. Надо поговорить.
– Что? Ох… Зачем? Ладно, погоди, умоюсь.
Ман встал, тряхнул головой, внимательно изучил себя в зеркале, отвесил самому себе уважительный адаб, пока брат не видел, затем побрызгал на лицо водой из крана и вновь улегся в постель, но на сей раз на спину.
– Кто тебя подослал? – сказал Ман. Тут он вспомнил свой сон и с сожалением проговорил: – Эх, а что мне снилось! Я гулял возле Барсат-Махала с молодой женщиной… не такой уж молодой, вообще-то, но без морщин…
Пран расплылся в улыбке. Ман слегка обиделся.
– Что, совсем неинтересно? – спросил он.
– Нет.
– Ладно, зачем пришел, Бхай-сахиб? Садись-ка на кровать, тут гораздо удобнее. Ах да, – припомнил он, – ты хотел со мной поговорить. Кто тебя подослал?
– А что, обязательно кто-то должен подослать?
– Да. Обычно от тебя братских наставлений не дождешься, а сейчас по лицу видно: наставлять меня пришел. Ладно, ладно, валяй. Чую, разговор будет про Саиду-бай.
– Совершенно верно.
– Ну что я могу сказать в свое оправдание? – воскликнул Ман, глядя на брата смешливо и при этом по-собачьи жалобно. – Я по уши в нее втрескался. Понятия не имею, взаимно или нет.
– Ну и болван же ты! – с любовью произнес Пран.
– Не смейся надо мной, это невыносимо! Я в печали, – сказал Ман, сознательно и планомерно загоняя себя в любовную тоску. – Никто мне не верит. Фироз и тот говорит…
– И он прав. Никакой печали я не вижу. Вот скажи, ты действительно думаешь, что такая женщина способна на искренние чувства?
– А почему нет?
