– Мне даже показалось, что она ревнует, – продолжал Ман после паузы и нескольких ударов клюшкой по мячу. – Но с чего бы такой потрясающе красивой женщине ревновать? Тем более к сестре…
Фироз подумал, что никогда не назвал бы Саиду-бай «потрясающе красивой женщиной». А вот красота ее сестры действительно поражала в самое сердце. Саида-бай вполне могла завидовать ее свежести и юности.
– Что ж, – сказал он Ману, и на его собственном – свежем и красивом – лице заиграла улыбка. – Полагаю, это хороший знак. Не понимаю, с чего ты так расстроился. Уже должен бы понимать, как устроены женщины.
– То есть ревность – это нормально? – вопросил Ман, сам подверженный приступам ревности. – Хорошо, но ведь нужен хотя бы повод! Ты сестру-то видел? Она и в подметки не годится Саиде-бай!
Фироз немного помолчал, а потом коротко ответил:
– Да, видел. Красивая девушка. – Больше он ничего сказать не осмелился.
Впрочем, все мысли Мана, по-прежнему бессмысленно лупившего клюшкой по верхней части мяча, были только о Саиде-бай.
– Мне иногда кажется, что она своего попугая любит больше, чем меня. На него она никогда не злится! Я так больше не могу, я устал.
Последнее предложение относилось не к его измученному сердцу, а к руке. Ману пришлось изрядно попотеть с клюшкой, и Фирозу даже нравилось смотреть, как тот пыхтит.
– Рука ничего, терпит? Как тебе последний удар? – спросил он.
– Руку прямо прострелило, – ответил Ман. – Сколько мне еще этим заниматься?
– Пока я не решу, что на сегодня достаточно, – сказал Фироз. – Это весьма воодушевляет, знаешь ли, – ты допускаешь все классические ошибки новичков. Вот сейчас ты, например, бил поверху. Не делай так – целься в нижнюю часть мяча, и тогда удар придется ровно туда, куда нужно. Если целиться в верхнюю часть, всю силу удара поглотит земля. Мяч улетит недалеко, а руке будет больно – как раз это ты и почувствовал.
– Слушай, Фироз, – сказал Ман, – а как вы с Имтиазом выучили урду? Это ведь не слишком трудно? Для меня все эти точки да закорючки – темный лес!
– К нам приходил старый мауляви[249], давал нам уроки на дому, – ответил Фироз. – Мать очень хотела, чтобы мы выучили и персидский, и арабский, но их освоила только Зайнаб.
– Как у нее дела? – спросил Ман.
В детстве он был любимчиком Зайнаб, однако не видел ее уже много лет – с тех пор, как она закрылась на женской половине. Зайнаб была на шесть лет старше Мана, и он ее обожал. Один раз она даже спасла ему жизнь, когда он маленьким мальчиком едва не утонул в реке. «Вряд ли мы когда-нибудь снова увидимся, – с тоской подумал Ман. – Как это ужасно – и как странно!»
– Грубая сила тут не нужна, делай все мягко, но уверенно… – сказал Фироз. – Разве Саида тебя этому не учила?
Ман слабо замахнулся на него клюшкой.
До захода солнца оставалось еще минут десять, и Фироз видел, что Ману надоело сидеть на деревянном коне.
– Ладно, последняя попытка, – сказал он.
Ман прицелился, легонько замахнулся и одним точным, полноценным круговым движением руки и запястья ударил ровно по центру мяча.
И Фироз, и Ман потрясенно проводили его взглядом.
– Отличный удар! – сказал Ман, довольный собой.
– Да, – кивнул Фироз. – Очень хороший. Новичкам везет. Завтра посмотрим, сможешь ли ты закрепить результат. А сейчас потренируемся на настоящем поло-пони – хочу убедиться, что ты можешь управлять лошадью одной рукой.
– Давай лучше завтра? – взмолился Ман; плечи у него затекли, спину скрутило, и спорта на сегодня ему было достаточно. – Просто прокатимся?
– Как и твой учитель урду, я вижу, что тебя сперва нужно учить дисциплине и лишь потом – самому предмету, – заметил Фироз. – Управлять лошадью одной рукой совсем не трудно. Не труднее, чем держаться в седле, – это как алиф-ба-та-са[250]. Если попробуешь сейчас, завтра будет проще.
– Но мне совсем не хочется пробовать сегодня, – возразил Ман. – Уже темно, и я не получу никакого удовольствия от катания! Ох, ладно, как скажешь, Фироз. Ты тут главный.
Он спешился, обнял друга за плечо, и они вместе зашагали к конюшне.
– Проблема моего учителя урду в том, – вернулся Ман к предыдущей теме, – что он хочет научить меня тонкостям каллиграфии и произношения, а мне только и надо, что стишки о любви читать.
– Ах, так это проблема
Он вновь приободрился: общество Мана неизменно оказывало на него веселящее действие.
– Разве не мне решать, чему учиться?
– Возможно, – кивнул Фироз. – Если б ты только понимал, что тебе на пользу, а что нет.
Вернувшись домой, Фироз решил поговорить с отцом. Он был уже не так раздосадован, как сразу после встречи с Муртазой Али, однако по-прежнему не понимал, в чем дело. Возможно, секретарь неправильно понял слова отца или просто преувеличил? Зачем отец отдал такое странное распоряжение? На Имтиаза оно тоже распространяется? Если да, то с чего вдруг такая опека? Что, по его мнению, они могут учудить? Пожалуй, надо его успокоить…
