Ман нахмурился еще сильней и опять пожал плечами.
– Что ты с ними сделал? А я тебе скажу: потратил их на эту шлюху! – В здравом уме Махеш Капур не позволил бы себе таких слов в адрес Саиды-бай, но сейчас он был не в себе.
Госпожа Капур зажала уши ладонями. Ее муж фыркнул, подумав, что она похожа на трех обезьянок Гандиджи[257], слепленных в одну.
Ман взглянул на отца, подумал секунду-другую и наконец сказал:
– Нет. Я дарил ей только всякие мелочи, она ничего не просит… – Сам он при этом гадал, куда же в самом деле подевались его деньги.
– Значит, ты все пропил и проиграл в карты, – с отвращением молвил его отец.
Ах да, точно, с облегчением подумал Ман. Вслух же он сказал – довольным тоном, словно наконец получил ответ на давно мучивший его вопрос:
– И правда, баоджи! Пропил да проиграл – ничего не осталось! – Смысл собственных слов его ошарашил, и он сконфуженно замолчал.
– Бессовестный, бессовестный! Ты ведешь себя хуже, чем лишенный земель заминдар, и я этого не потерплю! – вскричал Махеш Капур. Он застучал кулаком по розовой папке, которая лежала перед ним на столе. – Я этого не потерплю, слышишь! Тебе больше не рады в этом доме и в этом городе. Уезжай из Брахмпура! Поди вон! Немедленно. Видеть тебя не хочу. Ты доводишь до слез родную мать, губишь собственную жизнь, мою политическую карьеру и репутацию своей семьи. Я даю тебе деньги – и как ты с ними обходишься? Спускаешь все в карты, тратишь на шлюх и выпивку! Только и умеешь, что дебоширить да распутничать! Никогда не думал, что мне будет стыдно за родного сына. Ты взгляни на мужа своей сестры, он ни разу в жизни не просил у меня денег, даже для дела, не говоря уж о «карманных расходах»! А твоя невеста? Мы нашли тебе достойную девушку из достойной семьи, все устроили – а ты бегаешь за Саидой-бай, которая ни от кого не скрывает своего образа жизни!
– Я ее люблю, – сказал Ман.
– Любишь?! – вскричал потрясенный отец, свирепея. – Немедленно отправляйся спать! Это твоя последняя ночь в нашем доме. Чтобы завтра духу твоего здесь не было. Вон! Уезжай в Варанаси или куда глаза глядят! Вон из Брахмпура!
Госпожа Капур стала упрашивать его отменить отданный сгоряча приказ, но ее муж был неумолим. Ман смотрел на двух бегающих по потолку гекконов, а потом вдруг встал – уверенно и без чьей-либо помощи – и объявил:
– Решено! Спокойной ночи, спокойной ночи… Я уеду. Завтра же покину этот дом.
С этими словами он ушел к себе и лег в постель, даже не забыв разуться.
Наутро он проснулся с чудовищной головной болью, которая, впрочем, прошла сама собой через пару часов. Он помнил, что они с отцом ночью повздорили, и дождался, пока министр по налогам и сборам уедет в Заксобрание, прежде чем выйти и спросить у матери, что они друг другу наговорили. Госпожа Капур была не в себе: ее муж от злости не мог ни работать, ни спать – и от этого ярился еще сильнее. Любые попытки примирения с ее стороны вызывали лишь безотчетную агрессию. Он всерьез решил выгнать Мана из дома. Прижав к себе ненаглядного сына, госпожа Капур сказала:
– Езжай в Варанаси, работай не покладая рук, веди себя достойно – и тогда, быть может, отец смилуется.
Ни одна из четырех предложенных матерью перспектив не прельщала Мана, однако он заверил мать, что отныне никакого беспокойства им не доставит. Слуге он велел собирать чемоданы. Можно временно пожить у Фироза, подумал он, а если не получится – у Прана. В крайнем случае его приютит раджкумар, главное – остаться в Брахмпуре. Он не покинет этот прекрасный город и любимую женщину лишь потому, что так решил его разъяренный сатрап-отец.
– Попросить папиного помощника купить тебе билет до Варанаси? – спросила госпожа Капур.
– Нет. Я сам куплю на вокзале, если решу ехать.
Побрившись и помывшись, он надел свежую курту-паджаму и пришел с повинной к дому Саиды-бай. Мать сказала, что вчера он вернулся пьяный в дым, – значит, есть вероятность, что в таком состоянии он пытался ворваться к любимой. Ман смутно помнил, как брел к ней в ночи.
В дом его пустили сразу: стало быть, ждали.
Поднимаясь по лестнице, он оглядел свое отражение в зеркале – на сей раз весьма критически, без намека на самолюбование. На голове у него была вышитая белая шапочка. Он снял ее, осмотрел преждевременно наметившиеся у висков залысины и надел шапочку обратно, с грустью подумав, что именно залысины Саиде-бай и не нравятся. Но что поделать?
Заслышав в коридоре шаги Мана, хозяйка дома ласково позвала его в свои покои:
– Заходи, Даг-сахиб, смелей! Сегодня поступь у тебя ровная. Надеюсь, и сердце бьется в груди так же ровно?
Вчера Саида-бай не стала принимать никаких решений относительно Мана, рассудив, что утро вечера мудренее. Сегодня она проснулась с уверенностью, что дальше тянуть нельзя – пора принять меры. Да, Ман славный и добрый, однако требует слишком много ее времени и внимания. Его привязанность становится болезненной.
