Все это очень его тревожило, ведь он был единственным кормильцем в семье и содержал младших братьев. Что же до перевода зятя в Брахмпур, то Исхак Хан боялся встречаться с директором радиостанции – тот наверняка слышал о скандале в столовой и вряд ли был хорошего мнения об Исхаке, особенно если устад лично поведал ему эту историю и выразил свое недовольство.
Исхак Хан вспомнил слова отца: «Играй по меньшей мере четыре часа в день. Конторские служащие целыми днями бумагу марают, а ты и столько не хочешь играть – так-то ты уважаешь свое искусство?» Порой отец брал его за левую руку – прямо посреди разговора – и принимался ее разглядывать. Если по бороздкам на ногтях было видно, что он недавно играл, отец говорил: «Молодец». В противном случае он просто возвращался к разговору – с явственным и нескрываемым разочарованием. В последнее время из-за невыносимой боли в сухожилиях Исхаку Хану удавалось играть лишь по часу в день, от силы по два. Как только боль немного отпускала, он увеличивал это время.
Порой он не мог думать ни о чем, кроме боли. Любое действие – поднять клетку, размешать сахар в чае, открыть дверь – давалось ему с трудом и напоминало о недуге. Обратиться за помощью было не к кому. Если он расскажет Саиде-бай, как тяжело ему играть, та, конечно, подыщет себе нового сарангиста – и будет права, верно?
– Нельзя столько работать, – ласково пожурила его Тасним. – Дайте рукам отдых и натрите их какой-нибудь целебной мазью.
– Думаете, я сам не хочу отдохнуть? Думаете, мне бы только играть и играть?..
– Хотя бы найдите хорошее лекарство, глупо пускать болезнь на самотек! – сказала Тасним.
– Вот сами ступайте и найдите, – грубо осадил ее Исхак, что было совсем на него не похоже. – Все только и делают, что сочувствуют да дают советы, а настоящей помощи ни от кого не дождешься! Идите… идите…
Он резко умолк и прикрыл глаза ладонью. Открывать их не хотелось.
Исхак представил себе напуганное и обиженное лицо Тасним, слезы в ее красивых глазах с поволокой… Боль сделала из меня жестокого сухаря, подумал он. Пора в самом деле отдохнуть и восстановить силы, даже если для этого придется рискнуть работой.
Вслух же, собравшись с духом, он сказал:
– Тасним, вы должны мне помочь. Прошу, поговорите с сестрой и скажите ей то, что я сказать не смею. – Он вздохнул. – Я поговорю с Саидой-бай позже. Другой работы мне в таком состоянии не найти. Я попрошу ее дать мне возможность подлечиться.
– Хорошо, – сказала Тасним; по голосу было ясно, что внутри у нее все опустилось, хотя виду она не подавала.
– Прошу, не принимайте мои слова близко к сердцу, – продолжал Исхак. – Я в последнее время сам не свой. Вы правы, мне нужно отдохнуть. – Он сокрушенно покачал головой.
Тасним положила ладонь ему на плечо. Он замер и не шелохнулся даже тогда, когда она убрала руку.
– Я поговорю с апой, – заверила она его. – Ну, я пошла?
– Да. Нет, побудьте еще немного.
– О чем поговорим? – спросила Тасним.
– Не хочу говорить, – ответил Исхак; через некоторое время он поднял голову и увидел слезы на ее щеках.
Он вновь потупился:
– Можно взять ваше перо?
Тасним дала ему свое деревянное перо с широким рассеченным бамбуковым кончиком, которым она писала на занятиях каллиграфией с Рашидом. Буквы, выведенные таким пером, получались по-детски крупными, а точки над буквами напоминали маленькие ромбики.
Исхак Хан на мгновение задумался, затем подтянул к себе разлинованный лист – на котором она упражнялась, – с трудом вывел несколько строк и тут же, пока чернила не высохли, без слов отдал написанное Тасним.
Он молча наблюдал, как ее красивые, живые глаза бегают по странице, и с мучительным наслаждением подметил румянец, заливший ее щеки на последних строках.
Тасним вошла в спальню сестры. Та сидела у зеркала и подводила глаза кайалом[259].
Большинство людей смотрят на себя в зеркало с особым выражением лица. Одни надувают губы, другие вскидывают брови, третьи даже на себя поглядывают сверху вниз. У Саиды-бай был заготовлен целый арсенал таких выражений для рассматривания себя в зеркале, столь же богатый на эмоции, как и диапазон ее обращений к попугаю. Когда вошла Тасним, она медленно, мечтательно покачивала головой из стороны в сторону. Никто не догадался бы, что секундой ранее она обнаружила в копне своих густых черных волос один седой и теперь выискивала другие.
