– Но, – возразила Лата, следуя собственным мыслям, – музыка действительно помогает мне. Простое бренчание танпуры, даже если я не пою ни одной ноты, погружает меня в транс. Иногда я сижу так минут пятнадцать, прежде чем прийти в себя. В трудные минуты для меня это – первое средство. И когда я думаю о том, что петь я начала только в прошлом году, поддавшись влиянию Малати, то понимаю, насколько мне повезло. Знаешь, моя мать настолько не музыкальна, что, когда я была маленькой и она начинала петь мне колыбельные, я умоляла ее перестать и позволить айе петь их вместо нее.
Кабир улыбнулся. Он обнял ее за плечи, и, вместо того чтобы возразить, она позволила этому объятию длиться. Казалось, именно так все и должно быть.
– Почему ты молчишь? – спросила она.
– Я просто надеялся, что ты продолжишь говорить. Так необычно слышать, как ты рассказываешь о себе. Иногда мне кажется, что я совершенно ничего о тебе не знаю. Кто эта Малати, например?
– Ничего? – спросила Лата, вспомнив обрывок их с Малати разговора. – Даже после всех проведенных тобой расследований?
– Да, – сказал Кабир. – Расскажи мне о себе.
– Это очень пространная просьба. Скажи конкретнее, с чего мне начать?
– Ох, с чего угодно! Начни с начала, продолжай, пока не доберешься до конца и не остановишься.
– Ну, – сказала Лата, – время еще раннее, до завтрака далеко, так что тебе стоит услышать как минимум шесть невозможностей[170].
– Хорошо, – ответил Кабир, смеясь.
– Только вот в моей жизни, вероятно, нет шести невозможностей, она довольно скучная.
– Начни с семьи, – сказал Кабир.
Лата заговорила о своей семье – об отце, всеми любимом, который, казалось, даже сейчас оберегал ее, не в последнюю очередь посредством серого свитера, о ее матери, ее «Гите», «фонтанах слез» и застенчивой разговорчивости, Аруне, Минакши, Апарне и Варуне, живущих в Калькутте, и, конечно же, о Савите, Пране и их будущем ребенке. Она рассказывала легко, даже чуть придвинулась поближе к Кабиру. Как ни странно, при всей своей недоверчивости, она нисколько не сомневалась в его нежных чувствах.
Форт и берег остались позади, и кремационный гхат, и проблески храмов Старого Брахмпура, и минареты мечети Аламгири. Теперь, когда они мягко обогнули пологий берег реки, за поворотом показалось изящное белое строение Барсат-Махала, сперва под углом, а затем постепенно оно предстало перед ними во всей красе.
Вода была непрозрачной, но вполне спокойной, и ее поверхность напоминала мутное стекло. Лодочник мощными гребками вывел лодку на середину реки. Затем он установил ее прямо по центру – в соответствии с вертикальной осью симметрии Барсат-Махала – и погрузил длинный шест, взятый ранее на другом берегу, глубоко в реку. Шест воткнулся в илистое дно, и лодка застыла на месте.
– А теперь сядьте и посмотрите пять минут, – сказал лодочник. – Этого зрелища вы никогда не забудете.
И зрелище действительно было незабываемое. Для каждого из них. Барсат-Махал, место государственной мудрости и интриг, любви и распутных удовольствий, славы и медленного разложения, преобразовался в нечто абстрактное и безупречное в своей красоте. Его высокие чистые стены вздымались, его отражение в воде было практически идеальным, почти без единой рябинки. Они находились на участке реки, куда даже звуки старого города едва долетали.
На несколько минут они погрузились в полное молчание.
Чуть погодя лодочник вытащил шест из густого ила на дне реки и повел лодку против течения мимо Барсат-Махала. Река слегка сужалась в этом месте из-за песчаной косы на противоположном берегу, взрезающей реку чуть ли не до середины. Стали видны трубы обувной фабрики, кожевенного завода и мукомольни. Кабир потянулся и зевнул, отпустив ненадолго плечи Латы.
– Теперь я развернусь, и мы проплывем мимо него, – сказал лодочник. Кабир кивнул. – Отсюда начинается легкая часть пути для меня, – продолжил лодочник, развернул лодку и пустил ее вниз по течению, изредка направляя веслом. – Столько самоубийц бросается оттуда, – заметил он, указывая на крутой обрыв, с которого гляделся в зеркало реки Барсат-Махал. – Вот и на той неделе кто-то прыгнул. Чем жарче становится, тем больше народа сходит с ума. Безумцы, безумцы. – Он обвел широким жестом берег. Конечно, с его точки зрения, те, кто все время проводит на суше, никак не могут полностью оставаться в своем уме.
Когда они снова миновали Барсат-Махал, Кабир вынул из кармана маленькую брошюру, озаглавленную «Бриллиантовый путеводитель по Брахмпуру», и вслух прочел для Латы следующее:
