Несмотря на то что Фатима Джан была только третьей женой наваба Кхушвакта, именно для нее он возвел величественное здание Барсат-Махала. Ее женственность, красота, добросердечность и остроумие возымели такую власть над навабом Кхушвактом, что вскоре его привязанность всецело перешла к новой невесте. Страстная любовь сделала их неразлучными во дворцах и при дворе. Для нее он построил Барсат-Махал – чудо мраморной филиграни, чтобы жить там с ней и наслаждаться друг другом. Однажды она сопровождала его в походе. В это самое время она родила сына – очень хилого и больного, – и, к несчастью, ее саму поразил какой-то недуг, и она в отчаянии посмотрела на своего господина. Это потрясло наваба до глубины души. Душа его переполнилась горем, и лик его стал бледен как полотно… Увы! На двадцать третий день месяца апреля тысяча семьсот тридцать пятого года прекрасные глаза Фатимы Джан, коей было всего тридцать три года, закрылись навечно – она скончалась на руках своего безутешного возлюбленного…
– Неужто все это правда? – спросила Лата и засмеялась.
– До последнего слова, – сказал Кабир. – Доверься своему историку.
Он продолжил чтение:
Наваб Кхушвакт был настолько безутешен, что разум его помутился и он даже приготовился убить себя, но, конечно же, не смог этого сделать. Долгое время он не мог забыть ее, как ни старался. Каждую пятницу он пешком приходил к могиле своей главной любви и самолично читал Фатиху[171] на месте последнего упокоения ее праха.
– Пожалуйста, – взмолилась Лата, – пожалуйста, хватит. Ты разрушишь Барсат-Махал для меня.
Но Кабир немилосердно продолжил читать:
После ее смерти дворец охватила мерзость запустения и печаль. Аквариумы, полные золотых и серебряных рыбок, больше не тешили взор наваба. Он предавался роскоши и разврату. Теперь он построил темницу, где непокорных обитательниц гарема вешали, а тела их сбрасывали в реку. Это стало пятном на его личности. В те времена подобные наказания были обычным делом – без различия полов. Не существовало иного закона, кроме повеления наваба, и кара за ослушание была неотвратимой и жестокой.
Фонтаны по-прежнему расплескивали благоуханные струи, и они беспрепятственно катились по мраморным плитам. Дворец был сущим раем, где повсюду царили красота и очарование. Но после ухода Единственной чтó для него могли значить бесчисленные женщины в цвету? Он испустил свой последний вздох четырнадцатого января, глядя на портрет Ф. Джан.
– И в каком году он умер? – спросила Лата.
– «Бриллиантовый путеводитель по Брахмпуру» умалчивает об этом, но я могу и сам сообщить дату. Это было в тысяча семьсот шестьдесят шестом. Справочник также не сообщил нам, почему же, собственно, Барсат-Махал носит такое название.
– И почему же? Потому что вода беспрепятственно струилась? – предположила она.
