Доктор Фрам в коротком ответном письме, вежливом и сухом, отклонил предложение Бенджамина. Институт не нуждался в преобразованиях, не искал одобрения сторонних врачей и, к счастью, не испытывал нехватки финансирования. Тогда Бенджамин написал доктору Фраму письмо лично от себя, попытавшись донести до него неотложность данного случая и описав личную значимость Бад-Пфеферса для его жены. В заключение он пообещал щедрые неограниченные пожертвования, а кроме того, постройку нового здания для любых исследований, какие директор сочтет нужными. Доктор Фрам не ответил. Через две недели после получения письма от Бенджамина в журнале Deutsche Medizinische Wochenschrift[14] появилась небольшая статья, ставящая под вопрос протокол исследований доктора Фрама, касающихся применения в медицине солей лития и других веществ, о которых научное сообщество располагало скудной и неубедительной информацией. Журнал заявлял, что расследование методов доктора Фрама продолжается, и обещал читателям держать их в курсе по мере появления новых материалов. Вскоре после публикации этой статьи институт столкнулся с нехваткой многих препаратов, имевших первостепенное значение для плановых процедур. Все эти препараты были запатентованы компанией «Фармацевтика Хабера».
Не успел закончиться месяц, как северный корпус был освобожден от пациентов и началась перестройка.
Если его жена пыталась отвлечься от ранних симптомов своей болезни непрестанной благотворительной работой, то Бенджамин искал спасения от горя в дотошном внимании к каждой детали, связанной с институтом. Обустройство корпуса, привлечение наилучшего персонала и подготовка Хелен к путешествию — вот все, что его занимало. Впервые в жизни бизнес стал для него чем-то второстепенным, рутинным — он доверил повседневные операции Шелдону Ллойду и раздражался, когда к нему обращались с рабочими вопросами. Лишь участие в борьбе с недугом жены приносило ему хоть какое-то утешение. Он всегда боялся потерять Хелен — боялся надоесть ей, боялся, что она уйдет к другому. И вот это случилось. Она оставила его, безраздельно отдавшись чему-то, что взывало к ней неистово и неодолимо. Он обнаружил, что ревнует ее к недугу, требовавшему и получавшему все ее внимание и силы, и признавал со стыдом, что сердился на Хелен за то, что она во всем подчинялась своему мрачному властелину.
Бенджамин старался не поддаваться этому иррациональному и сумбурному негодованию, подавлял его, едва оно возникало, и не позволял ему влиять на его отношения с Хелен. Он стал ей братом милосердия, понимавшим, что лучше всего его любовь проявляется в скрытой форме, — он был рядом, но незаметно, проявлял заботу, но безлично. Хелен, ослабленная долгим постом и не отпускавшей ее манией, почти все время лежала в постели. А безжалостный красный монстр, расползавшийся у нее по коже, то и дело доводил ее до слез. Теперь за ней ухаживали врачи и медсестры, занимаясь в основном ее питанием, накладывая компрессы на экзему и вводя морфий, дававший ей хоть какой-то покой. Она была как в тумане, периодически засыпая и просыпаясь, слишком возбужденная, чтобы по-настоящему отдохнуть. В тех редких случаях, когда Хелен хотела видеть мужа и признавала его присутствие, Бенджамин обнаруживал талант следить за ее бессвязным монологом, улыбаясь в нужных местах, проявляя сочувственное возмущение и отвечая на ее вопросы без намека на снисходительность. Во время разговора он всегда держал ее за руку. Иногда Хелен, даже если взгляд ее блуждал в неведомых далях, поглаживала его большой палец своим.
В УТРЕННЕМ СВЕТЕ БЕЛИЗНА вековечных снегов, покрывавших горные пики по обе стороны долины, обретала более насыщенный оттенок, который позже, под полуденным солнцем, сменялся ослепительным блеском. Пасторальный колокольный звон разносился по небу, испещренному стайками плотных облачков, а невидимые птицы с поразительным упорством чирикали на две или четыре ноты. Воздух был пропитан запахом воды, камня и продуктов органического разложения, скрытными путями возвращавшихся из-под росистой грязи к жизни. В этот безлюдный час здания переставали быть объектами зодчества или промышленности и представали в своей минеральной основе, раскрывая окаменевшее в них природное начало. Бриз растворился в относительном безветрии; верхушки деревьев — до того зеленые, что на голубом казались черными, — перестали раскачиваться. И на миг исчезло всякое противоборство, и настал покой, словно время прибыло в пункт своего назначения.
Затем возникли медсестра с компрессом, санитар с мотыгой, врач с планшетом и разносчик с настойкой — и снова запустили все в движение. Вернулись зуд, изнеможение, слова и мысли за этими словами и шум бытия миссис Раск, заглушавший остальной мир.
