Доверие полностью

БЕНДЖАМИН НЕ НАХОДИЛ СЕБЕ ПОКОЯ, будучи отделенным от своей стихии сразу на нескольких уровнях. Ему никогда еще не случалось быть иностранцем, и, хотя он воспроизвел свой американский образ жизни почти в полном объеме, захватив с собой ближайших слуг (а также шеф-повара, мебель и большую часть аксессуаров, окружавших его в Нью-Йорке), его раздражала и даже оскорбляла всякая «европейскость», просачивавшаяся в его жизнь. Немецкий язык с его тарабарским звучанием был лишь частью обширного заговора против него. Необитаемые холмы, вертикальный альпийский горизонт и полудикая природа, окружавшая институт, заставляли его чувствовать себя изгоем. И хотя здоровье жены оставалось его главной заботой, оторванность от бизнеса начала сказываться на его физическом состоянии — он стал испытывать головокружение и легкое удушье. Телефонные линии обходили институт стороной, радиосигналы были слишком слабыми в такой глубокой долине, окруженной высокими горами, а ретрансляционная система, которую Бенджамин разработал для передачи информации из Нью-Йорка и Лондона в Бад-Пфеферс, была слишком медленной. События на рынке доходили до него только в качестве «новостей», как в печати обозначают решения, принятые другими людьми в недавнем прошлом.

Низведенный до положения праздного наблюдателя в сфере бизнеса, Раск переключил все свое внимание на лечение жены. С самого начала переговоров с доктором Фрамом, когда Бенджамин пытался заполучить целый корпус института, директор ясно дал понять, что богатство финансиста не внушает ему трепета. В то время Раск, по горло сытый лестью лакеев и прочих подхалимов, нашел такой ответ освежающим и даже ободряющим. Он проникся уважением к доктору Фраму за его преданность своему искусству, отказ подчиниться внешним требованиям и безразличие к вульгарным чарам денег. Все это внушало ему мысль, что Хелен в надежных руках. Но теперь, когда все, на чем он мог сосредоточиться, — это ежедневное развитие лечения, его прежнее восхищение твердостью и моральной прямотой доктора обернулось постоянной фрустрацией и негодованием. Фрам его избегал и удостаивал лишь кратких уклончивых отчетов во время их встреч, неизменно прерывавшихся вторжением медсестры или коллеги, требовавших внимания херра директора, — жалкой уловкой, которой обучена каждая секретарша в Нью-Йорке. Участие Бенджамина, его рекомендации и связи в фармацевтических кругах отклонялись (он был уверен) не без пренебрежения. Контакты с женой были сведены к минимуму, чтобы она получала достаточно «воздуха». Что вообще за методы у этого доктора? Без лекарств? И что это за соли? А все эти беседы с его женой? О чем он с ней беседовал?

Казалось, подход доктора Фрама был далек от всякой последовательности или определенности. Он мог многократно встречаться с Хелен в течение дня или без видимой причины откладывать сеансы на несколько дней. Консультации могли проводиться где угодно — в ее палате, на воздухе, в его кабинете, в спортзале — и иногда внезапно завершались через несколько минут. Все эти странности сбивали с толку Бенджамина, и он объяснял их причудами доктора и общим отсутствием метода, изобличающим нехватку профессионализма. Не зная, что и думать, он пришел к доктору Фраму и потребовал объяснений.

Английский доктора Фрама был академичен, небезупречен и резковат. Он сказал, что поощряет велеречивые тирады миссис Раск, вместо того чтобы сдерживать их (или пичкать ее успокоительными) и перенаправлять в нормальное русло. Она не могла перестать говорить потому, что не могла не пытаться объяснить свою болезнь, и ее горячее желание понять болезнь в значительной мере и составляло ее болезнь. Если он будет слушать ее и учить ее слушать себя, они найдут, что ее нескончаемые тирады полны зашифрованных указаний. Симптом, заболевание и терапия — это три в одном. Каждый раз, как он улавливал такой особый момент в речи миссис Раск, когда ее болезнь проливала свет на саму себя, он прерывал ее, акцентируя внимание на внезапном прозрении, заставляя ее прислушаться к себе. Вот почему большинство сеансов были такими короткими. И проводились где угодно и когда угодно, чтобы внушить пациентке идею, что ее самоанализ не ограничен кабинетом, а является непрерывным процессом. С помощью таких «внезапных» сеансов он учил ее заставать свою болезнь врасплох.