Нас провели по проходу между двумя рядами столов и за угол, где опять же протянулись шесть рядов по восемь столов в каждом. За каждым столом опять же сидела секретарша, поглощенная работой. Однако перед ними стояли не пишущие машинки, а счетные. У меня упало сердце. Такие счетные машины я видела только в книжках и журнальной рекламе и не представляла, как за ними работать. Женщины здесь работали медленнее, чем машинистки. Каждую цифру они вбивали с большой тщательностью, после чего тянули за рычаг, добавляя ее к промежуточной сумме. Поскольку то и дело тянули разом несколько рычагов, в помещении стоял нестихающий механический рев. Нас снова повели по проходу между столами. Я вздохнула с облегчением, когда мы прошли до конца, не останавливаясь.
Мы повернули за угол и в третий раз увидели такие же выстроенные в ряд столы. К счастью, на столах стояли пишущие машинки, но за ними никто не сидел. Нас всех рассадили. Рядом с машинкой лежал лист бумаги текстом вниз. Нам следовало перевернуть его и по команде начать печатать.
Тест длился минуту. Я поняла, что прошла минута, поскольку постоянно тренировалась и научилась отмерять этот отрезок времени. Также я знала, что напечатала порядка 120 слов, допустив несколько незначительных ошибок.
После этого нам раздали ручки и блокноты и попросили приготовиться к диктанту. Нам сказали, что это один из важнейших аспектов должности, на которую мы претендуем, и, чтобы перейти на следующий этап, требуется безупречное владение стенографией. Женщина стала читать намеренно запутанный текст, призванный сбить нас с толку. Не помню, о чем там говорилось, но в целом это была примерно такая белиберда: «Договорные обязательства, принятые договаривающимися сторонами, предусматривают, в рамках ограничений и оговорок, изложенных в вышеуказанном пункте, что, насколько им известно, вышеупомянутые стороны должны действовать в соответствии со своими ранее обозначенными обязанностями». Читали быстро.
Почти сразу девушка рядом со мной допустила ошибку, вырвала страницу и начала писать на новой. Ее немедленно попросили покинуть помещение.
Этот тест продолжался несколько минут. Закончив его, мы передали исписанные страницы, и нас проводили обратно, в приемный зал, велев подождать, пока проверят наши стенограммы.
Мой отец никогда не называл себя иммигрантом. Он был изгнанником. Для него это составляло принципиальное различие. Он покинул свою страну не по доброй воле: его выжили. Он прибыл в Соединенные Штаты не ради процветания; он восставал против самой мысли, будто идеал процветания заставил его перебраться в Америку. Его никогда не прельщали видения мощенных золотом улиц, и он был глух к проповеди бережливости и трудолюбия; напротив, он проповедовал, что всякая собственность — это воровство. Между ним и его меркантильными соотечественниками не было ничего общего, и он не упускал случая подчеркнуть это.
Называя себя изгнанником, он часто высказывал противоречивые взгляды о покинутой родине и стране, приютившей его, — это была мешанина возмущения и томления, признательности и отторжения. Он заявлял, что ему ненавистна страна, убивавшая и преследовавшая его товарищей и изгнавшая его. Однако Соединенные Штаты не могли предложить ничего даже отдаленно напоминавшего песни, блюда и традиции Кампании — все то, что составляло неотъемлемую часть нашей с отцом жизни: в мотивах, что он напевал, в еде, которую готовил, и в рассказах, что я слышала от него. Он заявлял, что презирает недоумков, подчинившихся Муссолини с его головорезами в черных рубашках. Однако на американцев смотрел со снисходительностью, как обычно смотрят на недоразвитых людей или домашних животных. Он возмущался родителями за то, что они не придерживались диалекта своих предков и добровольно перешли на «тосканское блеяние», олицетворявшее власть угнетателей. Тем не менее, не без труда освоив английский «в отместку» итальянскому, он находил этот язык слишком пресным, с бедным словарным запасом и примитивной грамматикой, не желая признавать, что эти недостатки объяснялись его скудным владением языком. Эти личные противоречия неизбежно выливались в размашистые заявления:
— Нет у меня страны. Не нужна мне она. Корень всякого зла, причина любой войны — бог и страна.
Он был благодарен Америке, но относился с подозрением к американской идее свободы, в которой видел не более чем синоним конформизма или, хуже того, простую возможность выбора между разными марками одного и того же товара. Излишне говорить, что он порицал потребительство и связанное с ним разобщение, порочный круг: рабочие цеплялись за расчеловеченный труд, наводняя рынок избыточными товарами, которые сами же покупали. По этой причине он приветствовал Великую депрессию, полагая, что в результате эксплуатируемые массы наконец осознают свое истинное историческое положение и материальные условия и приблизят революцию.
