Доверие полностью

Джованнити родился в Италии, в области Молизе (по соседству с отцовской Кампанией), в 1884 году (всего на пять лет раньше отца) и эмигрировал в 1900 году (ненамного раньше отца), сначала в Канаду, где работал недолгое время в угольной шахте (отец тоже потрудился в мраморном карьере на севере Италии), а затем перебрался в Соединенные Штаты, где сразу стал сотрудничать с политической иммигрантской газетой, которую довольно скоро станет сам издавать (отец набирал одну такую газету). Сделавшись активистом, он быстро приобрел национальную известность после несправедливого заключения в Массачусетсе за помощь в организации текстильной забастовки в Лоуренсе в 1912 году, вызванной зверскими условиями, в которые работники фабрики, в основном итальянцы, были поставлены Американской шерстяной компанией: тринадцатичасовые смены на фабрике в Лоуренсе часто приводили к тому, что люди оставались без пальцев и конечностей; детский труд был в порядке вещей; женщины постоянно подвергались домогательствам управляющих, но, даже забеременев, некоторые не оставляли работу и рожали там же, в каком-нибудь ящике между станками; средняя продолжительность жизни составляла двадцать пять лет. В течение этой длительной забастовки Джованнити произносил страстные речи и читал свои стихи рабочим. Некоторые из этих стихотворений имели форму религиозных обращений, и самое известное из них, «Проповедь об общем», позже вошло в книгу, над которой потешались мы с отцом.

Почти через месяц после начала забастовки полисмен жестоко убил работницу фабрики, Анну ЛоПиццо. Джованнити был обвинен в подстрекательстве к забастовке, приведшей к кровопролитию, несмотря на то что находился в нескольких милях от того места, где застрелили ЛоПиццо. Последовал двухмесячный судебный процесс, во время которого Джованнити и двух его товарищей демонстрировали публике в клетке. Что побудило его написать пространную поэму в прозе — «Клетка». «Подобно раненым орлам, сидели трое в клетке… Не подняться им боле в их высокие гнезда… Невдомек им было, что они должны томиться из-за слов, мертвецами написанных в старых книгах». После того как рабочие по всей Америке создали для него фонд юридической помощи и подняли его дело как знамя за права трудящихся и свободу слова, его оправдали. Примерно годом позже он издал «Стрелы против ветра» с трогательным предисловием Хелен Келлер.

В своей книге я признаю, что, будучи взрослой, соглашаюсь с отцовской оценкой: эти стихи по большей части столь же ужасны, сколь и благонамеренны. И до сих пор придерживаюсь такого мнения. Но не так давно, несколько лет назад, я сделала открытие. Меня стало коробить при воспоминании о моих детских выступлениях на кухне, поскольку я поняла, что моим отцом двигала зависть. Он никогда не увлекался поэзией и не имел ни критериев, ни примеров, чтобы судить о каких бы то ни было лирических произведениях. Почему же он так помешался на этой единственной книжке? Дело было вовсе не в литературе и не в том, что Джованнити — «жалкий социалист». Он просто не мог стерпеть, что Джованнити, почти его ровесник, живший такой похожей жизнью, смог так прославиться.

Они были почти доппельгангерами, но там, где один процветал и блистал, другой трудился в безвестности. Джованнити был общественным деятелем, умелым борцом, который организовывал забастовки, произносил речи из тюрьмы, выступал с публичными обращениями и писал книги. У него был голос. Именно это отец и хотел, чтобы я высмеивала. Он был режиссером этого водевиля, а я исполнительницей — живой карикатурой на Джованнити в образе гротескно претенциозного итальянца, который компенсировал свою иностранность и сильный акцент, щеголяя архаичными, напыщенными английскими словами. Голос, которым мы наделяли поэта, дополнялся выразительной жестикуляцией, точнее сказать, фиглярством, и выходило настолько карикатурно, что персонажи, Чико Маркса или Тони Камонте в исполнении Пола Муни в «Лице со шрамом» могли бы показаться безупречными отображениями итало-американцев. Однако до меня дошло, что через эту карикатуру мой отец — с его недостижимыми амбициями, высокопарными заявлениями и неистребимым акцентом — хотел, чтобы я высмеивала его самого. Он смеялся над самим собой. И теперь, столько времени спустя после его смерти, он мне от этого еще дороже, пусть даже его бы это возмутило.

Ничто в моем отце не вызывало жалости. Даже его лицо было таким угловатым, что в детстве я думала о нем как о римлянине времен империи: нос — костистый треугольник, губы — жесткая линия, брови зачастую решительно нахмурены. Было что-то солдатское в его поджарой фигуре. Если он никогда не признавался ни в единой слабости, как мог он внушать сострадание? Даже его неудачи говорили о его героическом духе. Они говорили, что мир обошелся с ним несправедливо — и уже то, что он выжил, было свидетельством его стойкости. Вот почему его резкие и часто необъективные мнения становились неопровержимыми догмами, особенно когда разум и здравый смысл в унисон оспаривали их.