Внезапно щебетание женщины оборвалось. Повисла тишина. Женщина заговорила снова, но ее, похоже, перебили. Опять повисла тишина. Затем женщина заговорила тише и сдержаннее. Настала окончательная тишина, после которой дверь распахнулась так резко, что со стола секретарши вспорхнули конверты. Женщина вышла.
— Что ж, надеюсь, вам подойдет одна из
Она вызвала лифт, и теперь ей пришлось стоять и ждать, уязвленной и возмущенной. Лифт прибыл после того, как в кабинет вызвали следующую соискательницу.
Примерно через полчаса настала моя очередь.
Кабинет являл собой такой строгий и величественный образец ар-деко, какие я видела только в кино: этакий стереотипный офис капитанов промышленности, финансистов и газетных магнатов, изображаемых обычно бессердечными деспотами. Орнамент параллельных и перпендикулярных линий тянулся от хромированной мебели до каменного пола, расходился по стенам, обшитым деревянными панелями, очерчивал оконные рамы и выходил наружу, продолжаясь на фасадах окружающих зданий и дальше, в лабиринте улиц, простиравшемся до самого горизонта.
Педантичный лысеющий мужчина в очках, напоминавший ведьму — тонколицый, желтоглазый, с бородавкой на вздернутом подбородке, — указал на кресло и сам присел за столом. Рядом с массивной латунной зажигалкой стояла табличка с его именем. Шэкспир. «Через
— Пожалуйста, присаживайтесь, мисс, — он пролистал свои бумаги, поставил галочку и записал несколько слов, — Прентис. Ваш тест по машинописи впечатляет.
— Спасибо.
Снова заработали отбойные молотки.
— И ваша стено… Да, впечатляет.
— Спасибо.
— Можно?
Он указал на мою машинописную «автобиографию», и я отдала ее.
Чтение заняло у него на удивление много времени. Дочитав, он приложил лист к другим моим бумагам, записал что-то в открытом блокноте и поднял взгляд на меня.
— Мы, конечно, понимаем, что времена сейчас трудные и большинство из вас, девушек, пытается устроиться едва ли не на любую вакансию, но мы также хотим быть уверены, что нанимаем кого-то, кому не просто
— Да, хочу.
— Почему?
Ответ, который я дала, удивил меня саму. Я его не планировала. Я готовила другие ответы. Я только открыла рот, и прозвучали эти слова:
— Зачем работать там, где производят что-то одно, когда я могу работать в компании, производящей все вещи. Ведь именно этим являются деньги —
Долгая пауза.
— Я бы хотел, чтобы вы пришли в понедельник для окончательного собеседования. Представьтесь внизу ровно в пять. Вам скажут, куда идти.
У меня есть единственная фотография мамы. Она там до замужества, примерно в том же возрасте, в каком я пришла на собеседование во «Вклады Бивела». Возможно, чуть моложе. На ней платье с высоким воротом и рядом маленьких пуговиц посередине, такое ладное в своей простоте, темно-синее в моем воображении. Волосы свободно собраны на макушке. Мягкие черты лица полны внутренней силы. Та же добрая отвага в ее серых глазах. Я всегда жалела, что ее черты не передались мне.
Это единственное фото узурпировало все мои немногочисленные воспоминания о ней. Со временем я поняла, что почти во всех сценах, сохранившихся в моей памяти, она представала в том же самом платье и с такими же волосами. Я была не в силах остановить это упрощение маминого образа, кроме которого у меня от нее мало что осталось. Вот она гуляет со мной в Кэрролл-парке, вот купает меня, вот идет по Сакетт-стрит или укладывает меня в постель — непременно в том гипотетически темно-синем платье на пуговицах и с собранными волосами. Меня ужасно удручает, что женщина может вот так взять и исчезнуть, не оставив после себя ничего, кроме дочери, которая едва помнит ее.
В течение многих лет, уже будучи писательницей, я работала над романом о ней. Я так и не смогла его закончить и сочла в итоге своей главной писательской ошибкой. Я так долго и безуспешно над ним работала, что мама для меня превратилась — и с этим уже ничего не поделаешь — в недоделанную героиню моего романа. Дошло до того, что я стала сомневаться в своей любви к ней.
Достоверно я знаю лишь следующее. Она родилась в деревушке в Умбрии и переселилась в Америку со старшим братом и двоюродной сестрой. Мой отец говорил, у нее был талант к языкам, так что она быстро выучила английский и говорила на нем с удивительной легкостью. Она была непревзойденной швеей, одной из лучших в своем районе, и все ее любили.
