Помимо этой фотографии у меня мало что осталось от мамы. Помню несколько ее вещей в ящике стола: оловянную расческу, маникюрный набор, несколько образков со святыми, убранных под нижнее белье, сломанные часы с перламутровым циферблатом, позолоченное кольцо с водянисто-голубым камнем, которое она никогда не решалась надеть (а я никогда не снимаю), и кое-что из одежды. Уверена, что отец, никогда не живший с другой женщиной после мамы, очень ее любил. Но эти вещи он не трогал не от любви, не потому, что не мог «отпустить» их. Ему просто не приходило в голову их убрать.
В ходе тестов и собеседований во «Вкладах Бивела» я впервые заметила нечто такое, чему впоследствии не раз находила подтверждение в течение жизни: чем ближе человек находится к источнику энергии, тем тише рядом с ним. Власть и деньги окружают себя тишиной, и степень чьего-либо влияния можно измерить по слою тишины, окутывающей его.
В приемной на верхнем этаже сидели четыре секретарши, и две из них беспрерывно разговаривали по телефонам. Входили и выходили люди через две боковые двери, периодически задерживаясь, чтобы пошептаться. Клерки забирали и доставляли документы. Тем не менее слышалось лишь приглушенное бормотание. Казалось, помимо внушавшей трепет мебели, ковров, на которые почти никто не наступал, и гнетуще затейливых деревянных панелей, комната была снабжена педалью, смягчающей звук.
Я обрадовалась, увидев среди прочих болезненно застенчивую девушку в коричневом костюме с последнего собеседования. Мы обменялись улыбками, и я присела напротив нее и молодой женщины в лавандовом платье, также очевидно соискательницы. Я сидела и переводила взгляд между ними. Они выглядели на редкость похоже. Одинаково прямые черные волосы, темно-карие глаза, примерно один рост, то же телосложение. Их лица относились к одному типажу. Моему. Поскольку, глядя на них, я поняла, что сама отношусь к нему. Мы являли собой три разновидности одного типажа.
Застенчивой девушке сказали, что ее ожидают в кабинете. Когда она ушла, я заметила, что женщина в лавандовом платье уставилась на меня, и, судя по напряженному выражению лица, в котором удивление смешалось с возмущением, и по той злости, с которой она отвела взгляд, перехватив мой, от нее также не укрылось досадное сходство между нами. Но эта неприятная ситуация оказалась недолгой. Ее вызвали в кабинет, и почти сразу вышла застенчивая девушка, все с тем же опущенным, подавленным взглядом. После нее вызвали меня.
В дальнем конце бесцветного кабинета, напомнившего мне бассейн (входя в него, я почувствовала, что погружаюсь в иную стихию), за столом у окна некто сидел спиной ко мне во вращающемся кресле, глядя в окно, а за окном, на балке, парившей в воздухе, сидел сварщик, глядя на хозяина кабинета. Холодная волна головокружения захлестнула меня, и я застыла на месте. Было похоже, что оба эти человека гипнотизируют друг друга. Но затем сварщик поправил кепку и куртку, не отводя взгляда от человека в кресле, и я поняла, что с той стороны окно представляло собой непроницаемое зеркало.
Возможно, удаль сварщика и его неумышленная дерзость (презрев бездну под ногами, он наводил марафет, уставившись, сам того не зная, на большого человека) придали мне решимости. Кем бы ни был человек в кресле, он наверняка устал от заискивания своих подчиненных. Я подумала, что он оценит мою смелость, и первой вступила в разговор.
— Скоро от этого вида мало что останется, — сказала я.
— Я полагаю, что уже к концу месяца не смогу видеть реку.
— И похоже, то здание будет выше этого.
— Будет, — сказал он, развернувшись ко мне в кресле.
Лицо Эндрю Бивела ничего не выражало. Как и на фотографиях, столько раз встречавшихся мне в газетах, это было лицо, отбросившее выразительность. Копируя его бесстрастность, я притворилась, что на меня не действует его величие.
— Какая жалость.
С удивлением я отметила, что мой голос не дрожал.
— Не сожалейте. Я владею ими обоими и перееду в новое, как только это достроят. Прошу.
Он указал мне на кресло перед столом.
Идти пришлось долго.
— Вы не Айда Прентис, — сказал он, когда я присела.
Я почувствовала, как краснею, и поняла, что скоро потеряю самообладание, заявленное с порога.
— Мне почему-то подумалось, что я не попаду сюда Айдой Партенцей.
— Мне почему-то думается, вы были правы. Но я определенно рад, что вы здесь.
— Спасибо.
Вблизи у меня возникло впечатление, что лицо Бивела составлено из двух лиц: удивительная мальчишеская внешность верхней половины, с небесно-голубыми глазами и чуть заметными веснушками, никак не вязалась с его тонкими губами и строгим подбородком.
— Ваш отец — печатник. Вы с ним живете где-то там. — Он указал через реку, в направлении Ред-Хука[29]. — Очень сочувствую насчет вашей матери. Я сам потерял родителей, обоих, в раннем возрасте.
Мне оставалось только надеяться, что по мне не заметно, как он меня устрашил.
— Однако история, которую вы набросали в вашем небольшом эссе, получилась очень убедительной. — Он поднял со стола кремовый лист бумаги.
— Похоже, моя жизнь почти так же публична, как ваша.
