— Зачем опять приехали? Вам что, нечего делать? Таскаетесь каждое воскресенье! — с укором бросил им Данаил еще издалека.
— Тетя, ты его не слушай. Посмотри на себя, братушка, в чем только душа держится! — ответила с упреком Васета.
— Это от ваших еженедельных свиданий, — шутливо отпарировал Данаил.
Васета сильно изменилась. Женственность так и полыхала в ее темно-зеленых, как несозревшие орехи, глазах, под тонкой блузкой четко обозначались упругие возвышения.
— Васета, в следующий раз бери с собой охрану. Я не могу тебя охранять, — разводя руками, шутил Данаил. — Кум Паскал, где ты? Иди сюда, погладь эту легкомысленную киску!
Васета громко засмеялась, а учительница изучающе следила за сыном. Он ей нравился, когда шутил. Смеялся громко, свободно, и грудь ее наполнялась гордостью. Мальчик вырос, ему необходимо вслух рассуждать, иронизировать и судить. А разве так он не показывает себя?
— Стефка готовит большую свадьбу, — сказала Васета.
— Финита ля комедия. Садись и пиши некролог: здесь покоится рано загубленная любовь между рабами божьими Данаилом и Стефкой; мир ее праху, аминь.
Девушка смеялась долго, до слез.
— На твоем месте я бы не сатанела. Она не заслуживает тебя.
— Что я — медальон, который не достоин висеть на шее у Стефки?
Учительница покачала головой:
— Тебе всего восемнадцать лет. Вся жизнь у тебя впереди, сынок.
— А Стефана что? Почему она выходит замуж за другого? А тебя, Васета, когда будут выдавать? Ты, еще заворачивая кукол, говорила о замужестве.
— Мой жених еще не родился. А один художник-фотограф… пригласил к себе в ателье. Встал на старенький стул, чтобы сфотографировать под углом сверху, стул сломался, а он свалился на коробку с фаянсовыми тарелками. Приводили в чувство холодной водой! Чудной такой! Страшно любит угощать. Я, говорит, существую для двух вещей: чтобы угощать бедных и голодных и страдать по красивым девушкам.
— Это на твоего фотографа похоже!
— Художник-фотограф, — поправила Васета. — Братушка, ты не представляешь, какой он интеллигентный. Стихи пишет. И даже на французском языке. Звучат прекрасно, лучше, чем на болгарском.
Со стороны поля показался ефрейтор Паскал. Он озирался по сторонам, высматривая свою ткачиху. Но она еще не приехала. Васета махнула ему рукой, и Паскал энергично направился в их сторону.
— В таких случаях, коллега, положено целовать руку, — сказал Данаил.
— Так точно, — отчеканил Паскал, отвесив галантный поклон девушке. — Могу ли я показать окрестности Васете?
И он пошел с ней вдоль железной дороги, тиская в руках свое кепи.
— Мама, как вы там вдвоем, без меня? — спросил Данаил.
— Работаем и молчим, сынок.
— Он… как?
— После твоего отъезда у нас так тихо. Словно оглохли.
— О, это нехорошо. Нужно обратиться к специалисту по ушным болезням. Вы ведь совсем еще молодые.
— Ты все шутишь. Кажется, что ты какой-то нервный и бледный. О Стефке горюешь?
— Я уже заказал себе траурную одежду. А отец все еще сердится на меня?
Она неопределенно кивнула, и Данаил снова вспомнил о том, что матери было хорошо известно: «Утешались, что имеем сына-отличника… Целый букет комплиментов и хвалебных дифирамбов услышали на родительском собрании, а результат — не поступил туда, где его место. Позор этому седовласому пророку, горе-учителю Ваклинову… Твой дед обрамлял источники, строил божьи храмы, ты тоже складом ума в него… А теперь, в век науки и техники!..» Отец обижался на Данаила, но всегда говорил так, будто его слова относились к кому-то другому. Как бы там ни было, но фамильная и семейная гордость Дюлгеровых была посрамлена на конкурсных экзаменах. Гром среди ясного неба!
— Эх, госпожа педагогика, — обращался его отец к жене-учительнице, — вот, пожинай плоды своего либерального воспитания.
— Плоды совсем не горькие, — успокаивала мать.
Отец, подхватив свой солидный животик двумя руками, словно бандажом, ходил из комнаты в комнату.
— Сладкие, но нам набили оскомину. Необходимо, чтобы государство перестало платить жалованье таким горе-учителям, готовящим отличников, которые проваливаются на конкурсных экзаменах. Чудо из чудес!
Плановик, похлопав по животу своей пухленькой рукой, резко добавлял:
— Хватит! Что с возу упало, считай — пропало! Вот послужишь в армии, тогда я займусь твоим будущим. У меня без промаху.
Когда Данаил получил повестку о призыве в армию, он не сказал никому. Однако отец откуда-то узнал и спросил:
— И теперь я должен быть сторонним наблюдателем?
— Послушай, отец, милостыня мне не нужна. Я не калека и не больной.
В это время мать знаками пыталась сказать ему: «Что ты, сынок, перестань! А если тебя отправят в самый дальний уголок Болгарии? Тогда я смогу видеть тебя только один раз в год?»
Таким образом, она отступала, принося в жертву свою гордость. Делала она это только ради мира и спокойствия в доме. То, чего она добивалась от своих учеников — честности, трудолюбия, правдивости, — дома ее супруг поливал горьковатым сиропом иронии.
Мать вздохнула:
— Чего ты мучаешься по Стефе, ведь я вижу, от меня ничего не скроешь. Ты решил, что такую, как она, ты больше не найдешь?
