— Сильно не переживай якорь тебя! Герлушка на ять и дровишки — соответственно. Не уснёшь! Эх, подопри меня колышком до самого донышка! Размагнитимся в полный рост! Дунечка с мыльного завода, поди, уже ждёт своего колобаху![198] — постучал он себя в грудь. — Так что я сейчас бегу на разгрузку. И мне некогда крутиться с водой. Надо ещё погладиться. Чтоб чин чинарём! Чтоб безотбойно!
— И что, вагон уже подан под разгрузку?
— Подан, дорогуша, подан, якорь тебя! Вчера всю ночь гонял по путям, к месту подлаживал. Наверняка стоит ждёт в боевой готовности номер один. — Щёлкнул по часам на руке. — Опаздываю! Уже простой! Штраф настукивает охеренный. А у меня брючки без стрелок. Авария!.. Чтоб псиной не воняло…
Он оросил себя одеклолоном, набрал в рот этого своего тройного, важно запрокинул голову и, ополоснув зубы, проглотил, проговорив:
— Чтоб благоухал изо всех щелей, со всех флангов! Ну, клара целкин,[199] па-а-аберегись!!! — в исступлении потряс он кулаками.
— А главное… Ничего в отходы! — подхалимно подпустил я. — Замкнутый цикл!
— Так точно, наивный албанец! Безотходное у нас производство. Не мелькай перед глазами, как гюйс.[200] Кыш, кыш за святой водичкой! Не надейся на меня. За водичкой мне бежать некогда. Дровяную битву я не отменю. И не отложу на потомушки. Один дальномудрый дядько как говорил? Не откладывай работу на субботу, а самое сладенькое — встречу на Эльбе! — на старость. Я с ним, ёлки-ебалки, вполне солидарен! Ничего на старость! Ну! Хватит изображать шум морского прибоя.[201] Кыш!
Он помотал мне двумя пальцами.
Я костыль в одну руку, ведро в другую и поскрипел.
После дождя всё кругом развезло.
Медленно, ощупкой обминул я дом, бочком спустился по стёртым каменным ступенькам на дорогу, что одним концом утягивалась широко в город, а другим в центр нашего совхоза.
Внизу, в овраге, жила криница.
Отмыто, свежо смотрели с кручи пальчатые листья каштанов.
Я заглянул с дороги вниз, в сырой мрак, и мурашки побежали по мне. Господи, там не то что руки-ноги — костыль вывихнешь!
Может, пойти к колодцу у столовки?
К колодцу далеко. А к кринице кубарем катись?
Была не была. Не робь!
Я тряхнул звончатым ведром и бочком посунулся по террасной тропке к воде.
— Замри! Замри!
Я остановился.
Из-за ёлки, будто из самой ёлки, из самой сказки, вышла тоненькая, стройненькая девчоночка. Она была такая красивая, что я бы и безо всяких указов замер, увидевши её.
С простодушной улыбкой она подошла ко мне, потянула за дужку.
Я не отпускал. Замри так замри!
— Пальчик, хорошенький, — тихочко погладила она мой большой, наладонный, палец, — отомри, дружочек, на секундушку.
Я приподнял палец.
Она стеснительно взяла ведро. Шепнула:
— Снова замри.
И её белое радостное платье быстрым парашютиком поплыло вниз по винту стёжки.
Зачарованно пялился я в овраг, в темноту, и темнота пятилась перед нею; белый веселый столбик пролетел к кринице, постоял там, пока набегало из трубки в ведро, и заторопился назад.
— Замри! Замри! — бархатно приказал голосок, когда она проходила мимо, и пропала. Понесла воду в дом?
Я стоял лицом к оврагу и не смел повернуться для подглядки.
Я мёртв.
А разве мёртвые вертятся, как сорока на штакетине?
— Отомри, костылик!
Она вернулась неслышно, мягко подпихнула меня в локоть, и я послушно пошёл с нею рядом.
— Воду я поставила у вас на крыльце и бегом сюда… Я что скажу… Этот глазопял… Этот водоплавающий мокрохвост в бескозырке тебе братеник?
— Ну. Из техникума брали. В Евпатории служил. На флоте.
— Этот рыбий корм[202] армию целую отбухал! А в голове у шпрота[203] пустыня!.. Площадка[204] на макушке — хоть футбол гоняй! Осталось там в хозяйстве две волосинки в семь рядов. Старей чёрта! А по нахалке липнет… Какую моду выдумал? Лезет, куда и самой совестно лезть… Скажи, пускай занапрасно не старается этот разваляшка. Ещё фигуряет морской формой. Подумаешь! Меня его ленточки не колышат. Так и скажи. Не надейся, дед, на чужой обед. Уплыла Женечка к покудрявее… Сейчас сюда примчится этот гиббон. Айдаюшки на чай?
По желобку канавы мы спустились немного вниз меж чайных кустов. И остановились.
— Так скажешь?
— Угу.
— Ты настоящий друг, костылик.
Женя скользом коснулась щекой моей щеки и хорошо засмеялась.
Дух во мне занялся.
— Рыжик-костылик, а почему у тебя веснушки? Ласточкины гнёзда разорял?
— Не разорял я ласточкины гнёзда. Веснушки совсем от другого… От рождения…
— Или рискнуть и для начала повериться на слово?
— Я б лично без колебаний поверил.
Женя хлопнула себя по лбу:
— Придётся! Вспомнила… У вас же над окном ласточкино гнездо. А ласточки вьют гнезда, где живут хорошие люди!
— Вот видишь… И вышли мы на хороших… А ты ещё сомневалась. Веснушки со мной с рождения… Без обманства…
— А хочешь, я каждую твою веснушку поцелую?
Я не удержался. Я не хотел, но руки как-то сами обняли её, подпихнули ко мне, и я мёртво вжался в её губы плотно стиснутыми губами.
Она ласково отдёрнулась, тихонько засмеялась.
— Ну кто же, клещ, так целуется?
Я ни слова не мог сказать.
