От накатившегося стеной вихря покорно склонились в нервном трепете придорожные кусты, затряслись всеми листиками. Шумно захлопотали колёса. Искры высыпа́ло из-под них.
Окна были высоко, я не видел в них лиц, и окна слились в одну светлую стеклянную полосу. Подножки чиркали в четверти от лица.
Вот эту! Эту!
Но проносило и эту, и эту, и эту — я не мог ухватиться ни за одну подножку. Насыпь была длинная, крутая, и я не мог дотянуться ни до одной подножки, всё съезжал по острым мелким камням вниз.
Наверное, уже середина поезда проскочила мимо.
Мысль сесть вытекла из меня.
Снизу, как из могильной ямы, я лишь махал карточкой и по-собачьи скулил:
— Женя!.. Женя!!.. Женя!!!..
Ветер убежал за поездом, подбирая с земли ранний сухой лист, а я остался, и сколько я простоял у железной дороги, я не знаю. Спроси кто, чего я стою, я б не ответил, не смог…
Возвращался я не проворней черепахи, и всё крутило меня повернуть. За спиной оставалось что-то большое моё, чему я не знал слов.
Мало-помалу шалопутный азарт дороги вжал меня в свои клещи, я посыпал живей.
Уже в Гурианте, почти у дома, черномазая ватага разлилась в цепь поперёк дороги, крестами раскидала руки. Стой!
На эту шайку я нарываюсь не впервой.
Смелюки… Стаей на одного!
Едешь из школы — на плетнях лениво висят. То ли сушатся, то ли греются. Грелись бы в работе. Ан нет. Эти греются на плетнях. И со скуки кидаются тормознуть тебя, подухариться. А заодно и велик отсечь. Эух! Мы, грузины, народ горячий. Семеро одного не боимся!
Ну уж! Мне ли, одному, таких семерых бояться?!
Разлетаешься что есть моченьки, звонишь во все колокола. Прочь с дороги куриные ноги!
Звонок на руле дохленький. Толком не слыхать.
Мы с Юриком перевесили звонки с рулей на вилки. Как врежешь концертино — черти в аду вскакивают! И эти чураки трусливо перед носом размётываются по всей дороге, как куры.
Они и сейчас дрогнули от вселенского благовеста, дёрнули врассып.
Одна молодая бабариха крутнулась, не успела отскочить, влетел я ей на велике в «задний бюст». Застряло моё переднее колесо вместе со звонком у неё между куцыми колоннами ног, и я только кувырк через живую горку сала.
Я думал, навалятся метелить, машинально прикрыл свою больную негнучку правой ногой и руками.
Но кроме меня у них оказалась пожива послаще, позанятней. Мой велик! Стали они рвать беднягу друг у дружки, пошли шелушить друг другу бока. Каждого подпекало заявиться к себе в саклю с наживой, на моём велике. Да вот беда, был-то он один, на куски не порвёшь.
Краем глаза я видел и то, как бабариха, которую я поцеловал колесом в попенцию, задрала юбчонку выше некуда, стала заполошно тыкать в ссадины от моего крыла на бледных, как жабьи животы, колодах, и эти царапки слились в уважительную причину, велик отдали ей. Ты больше всех пострадавше, ты и хватай!
Она села на мой велосипед, как бегемот на чайку. Велик аж плакуче припал под нею к земле, и завихляла она из стороны в сторону, напряжённо погнала.
У меня не было сил ни догонять её, ни даже что-нибудь крикнуть.
Я ткнулся лицом в колкий обочинный сор из мелкого каменешника и затих. Мне было всё равно, что со мной будет. Налети машина, я и тогда не подымусь.
— Молодой человек, напрасно вы воображаете, что лежите на морском пляжу. — Юрик тронул меня за плечо. Сзади попыхкивал дымком грузовик. — Давай подымемся…
Он помог мне встать, подсадил в кабинку.
— Это кодло, — кинул взгляд на гортанное стадо впереди, — отняло у тебя мерседец?
— Это.
— Чичас будя харакиря. — Он мрачно поехал. — Всех же я их, гадов, знаю в рожу! Сколько раз мылились ампутировать у нас велики и от наших райских звоночков разбрызгивались зайцами. А одного стаей одолели. Ляпану прямой наводкой в толпу!
— Не трогай дерьмо, вонять не будет. Лучше смотри, где мой вел.
— Дело. Верного дружика надо выручать. Но его с туполобиками нету. Поговорю…
Юрик остановился рядом с базарной ордой, ступил на подножку с рукояткой.
— Кто из вас, голубки, шпрехает по-русски? — спросил Юрка.
— Эта, эта, эта! Туманишвили! — все в один голос указали на прыщавого слонёнка с глазами навылупке.
— Я знай мал-мал, — заоправдывался слонёнок. — Свой язик потерял, чюжой не собрал…
— Да! Да! Моя твоя не понимает, твоя бежит — моя стреляет! Так понимать?.. Молчишь?.. Однако тума-а-анистый мудрелло. А теперь ты переведи всем своим многа-многа… Дамен унд херен![241] Если ещё тронете, — наставил на меня рукоятку, — эта машерочка, — потряс рукояткой, — вежливенько погладит кой-кого по хазарским головешкам… Где веселопед?
— Наш дэвочка катаэтса…На домэ…
— Уже полетела кваквашка до хаты! Как с магазинной обновочкой. Радовать родню… Шу-устрая!.. Фамилия!?
— Эйо памили будэт Хватадзе-Тунеядзе. Домэ эйо туда…
Мы в проулок, куда нам показали.
Поворота через три вынырнула разбойная бабариха.
— Ка-а-кие окорока пропадают!? — пошатал Юрчик голову по сторонам и поцокал. — Кошель, как мешок! Развесила, понимаешь, жопьи ушки[242]… Бога-атая коровя! Да что там коровя?! Бегемотиха!.. Впервые вижу, чтоб бегемотиха ехала на козе!
